Она пожала плечами:
– Да просто он очень умно рассуждает о… ну вообще об искусстве, и особенно – о романе. О том, в чем его польза и в чем – вред.
– В соответствии с каноном?
Она подняла голову и встретила мой взгляд.
– Это был величайший гуманист, Дэн.
– Должен признаться, я совсем его не знаю.
– Он не очень мужественно повел себя, когда сталинисты стали закручивать гайки. Он не безумный страстотерпец а la Солженицын. Впрочем, как и все мы. Просто хотел каких-то улучшений… в рамках системы. – Она опять потупилась, словно устыдилась собственной категоричности, и заговорила более мягко и вежливо, как подобает гостье: – Я думаю, он бы тебе понравился. Он очень проницателен. Вопреки всем его «измам».
– Вопрос в том, смогу ли я соперничать с автором предельно честного романа, который недавно попался мне на глаза в Калифорнии. Называется «Жизнь и время Джонатана Доу».
– Но я не…
– За титульным листом следовали две сотни совершенно чистых страниц. В прекрасном переплете.
Это заставило ее рассмеяться, но одобрить такую неуверенность в себе она не могла: ведь я написал столько сценариев, это должно помочь, хотя бы в диалогах.
– Меня как раз и пугает то, что должно идти между диалогами. Все то, что в кино за тебя обычно делает камера. И еще – необходимость найти угол зрения. Уголок, где можно было бы спрятаться.
– Да зачем тебе прятаться?
– Не могу же я просто взять и написать роман о сценаристе. Это было бы нелепо. Писатель, который никогда не был сценаристом, мог бы. Но я-то ведь сценарист, который никогда не был писателем.
– Пока не попробовал.
– Есть соблазн использовать кого-нибудь вроде Дженни Макнил. Смотреть на все ее глазами. Если бы я смог проникнуть в сознание молодой женщины.
– Мне кажется, она очень умна.
– Слишком умна, чтобы быть хорошей актрисой.
– Меня такая оценка страшно обидела бы. В свое время. Мы оба улыбнулись, опустив глаза. Я улыбался отчасти собственному двуличию: ведь уже тогда я знал, что сознание Дженни – не единственное женское сознание, куда я должен проникнуть. Напряжения, полюса, загадочная архитектура тайной реальности… Я поправил догорающие поленья в очаге, подбросил новые.
– Я не всерьез. Всего лишь легкий приступ твоего недуга.
– Ну должна сказать, что в твоем случае наблюдается поразительное отсутствие его симптомов.
– Ощущение у меня такое, что моя жизнь – словно здешние просеки и проселки… тянется в никуда меж деревьями и высокими зелеными изгородями. И дело вовсе не в том, что изгороди мне не нравятся. Просто наступает пора, когда хочется заглянуть поверх ограды. Видимо, для того, чтобы определить, где же ты находишься. – Джейн молчала, ждала: теперь слушателем была она. Послышался рокот мотора: по проселку шла машина, одна из тех, что изредка проезжали здесь по вечерам. Мне припомнилось, что и в Оксфорде, в ту ночь, так же шла машина, и я молчал, пока звук мотора не замер вдали. – Чувствуешь легонький клевок в печень. Даже не в свою, собственно, а всей культуры.
– Прометей в Авгиевых конюшнях?
Я улыбнулся:
– Может, и так. Но с чего же, черт возьми, начинать? У какого-нибудь русского вроде Солженицына дракон, которого надо поразить, – на каждом углу. Вопрос в том, где их искать в обществе, медленно сползающем в пучину забвения.
– Энтони сказал бы, что ответ содержится в самом вопросе.
– В медленном сползании? Но это ведь не внешняя штука, как, например, антигуманная политическая система. Это – в природе самой истории, ее целей.
Джейн произнесла – нарочито назидательным тоном профессорской жены:
– У истории нет целей. История – это поступки людей, преследующих свои цели.
– Сартр?
– Маркс.
– Интересно, а он мог себе представить народ, живущий лишь своим прошлым?
– Может быть, в этом и есть решение всех проблем?
– Как это?
В опоре на наши нравственные традиции. На веру в личную сознательность каждого. Вместо того чтобы тащиться в хвосте у Америки и стран Общего рынка. У их капитализма. – Наступил мой черед молчать и ждать; и снова я ощутил, как она борется с собой, решая, прекратить разговор или продолжать. Было очень похоже на попытку убедить неприрученного зверька взять пищу с твоей ладони; нужно было терпеть и ждать, как бывает, когда наблюдаешь за птицами. Зверек робко приближался. – Знаешь, я сейчас читаю работы еще одного очень интересного марксиста. Грамши.
– Да, я видел. – Она подняла на меня глаза. – У тебя в гостиной. – Я улыбнулся ей. – И опять, должен признаться, для меня это всего лишь имя. К сожалению.
– Он пытался выработать особую форму социализма, пригодную для тогдашней Италии.
– И потерпел неудачу?
– Если говорить о Муссолини и об итальянской компартии – сокрушительную. Но теперь он берет реванш. В нынешней КПИ.
– И его идеи осуществимы?
