– Боюсь, он давным-давно потерял со мной всякое терпение. – Она долго смотрела в огонь, потом добавила: – Как и все остальные.
Мне страшно не понравился ее тон; она будто бы понимала, что ведет себя неразумно, играет роль Христа, искушаемого дьяволом в моем образе, и полуизвинялась за это, как неуступчивый мученик извинялся бы за собственное упрямство. Это попахивало иезуитством, ее оксфордским и католическим прошлым, стремлением показать, что ей этическая сторона любой ситуации видна яснее, чем простому люду вне ее круга. Но любые военные действия требуют собственной стратегии, и я решил отступить.
– Согласись хотя бы оставить решение на потом. Утро вечера мудренее, – сказал я. – И прости, пожалуйста, что я вывалил все это на тебя вот так – вдруг.
– Это ты меня должен простить.
– Просто поразмышляй об этом денек-другой.
Разумеется, я загнал ее в угол; отказаться ей было трудно, и столь же трудно – делать вид, что ей не хочется ехать.
– Ты так добр, Дэн. Я просто…
– Разве дело только в этом? Мне все равно надо ехать. – Я встал.
– Ты же сам сказал, что это – дикая мысль.
– Дикие мысли часто оказываются самыми разумными. – Я чуть улыбнулся ей сверху вниз. – Особенно если приходится преодолевать идеологическую гегемонию.
Она смотрела на меня снизу вверх с таким выражением, словно поражена моей наглостью, но в глазах ее светилось и признание справедливости этого выпада. На миг она потупилась, разглядывая ковер, как бы говоря: я столько всего могла бы еще сказать, но момент упущен; потом поднялась с дивана. Я заговорил нарочито деловым тоном: нечего беспокоиться о посуде, Фиби утром все сделает сама. У подножия лестницы пожелал ей спокойной ночи, лишив ее последней возможности поиграть в увертливого угря. Все ли у нее есть, что нужно? Тогда – спокойных снов.
Я вернулся – поставить защитный экран перед камином, потом на пару минут вышел на крыльцо. Было тепло и тихо: стояла одна из тех ночей, когда кажется, что ветер дует где-то в небесах, не задевая землю; запах водорослей; тонкая, чуть заметная морось с юго-запада; и – первый признак приближающейся весны, характерный только для Девона, да и то лишь в первые два месяца года – пропитавшая воздух прозелень, словно из более благодатного климата, с каких-нибудь Канарских островов, сады и рощи тянули свои ростки сквозь серую девонскую зиму. Высоко в небе крикнул кроншнеп, ему ответил другой: птицы летели из Дартмура к родным гнездовьям в устье Тины; где-то в буковой роще за домом ухнула неясыть. Глухая, извечная ночь.
Тут-то он и задумался над тем, что совершил.
Если Дэн и спустил на воду столь странный корабль, подчинившись неожиданному порыву, то кое в чем другом его действия были гораздо более обыденными. По правде говоря, он все больше влюблялся в эту свою идею – написать роман. Сдержанность, проявленная им по этому поводу в разговоре с Джейн, была типичным англичанством. Фактически, хотя Дэн тщательно хранил свою тайну, с каждым днем его идея все более становилась не столько простой возможностью, сколько твердым решением, несмотря на то что чувство, которое он испытывал, весьма напоминало реакцию человека на санках, обнаружившего, что склон гораздо круче, чем он ожидал: то есть, наряду с решимостью, Дэна охватывал все усиливающийся страх. Ни сюжета, ни персонажей – в практическом смысле слова – у него еще не было, но он начинал смутно провидеть некую общую цель, некое направление; если воспользоваться языком архитектуры – строительную площадку, но пока еще не дом, который здесь встанет, и менее всего – семью, что будет в нем жить. Однако, по мере того как его судно набирало скорость, он разглядел и весьма неприятное препятствие, полускрытое за снежной завесой впереди.
Он уже принял, не признавшись в этом Дженни, имя, предложенное ею для предполагаемого героя: Саймон Вольф, призрак с Альтадена-драйв, имя, найденное «методом тыка». Имя ему не нравилось, и он знал, что на самом деле никогда им не воспользуется, но это инстинктивное отторжение придавало имени некую полезную инакость, некую объективность, когда необходимо было провести грань между своим собственным, реальным «я» и гипотетическим литературным образом самого себя.
