Он уже проигрывал два варианта решения другой, становившейся все более близкой ему проблемы, связанной с романом. Один из возможных вариантов (он даже сделал пару пометок по этому поводу) был наделить Саймона Вольфа некоторой ущербностью, несвойственной ему самому: еще менее содержательной профессией, еще более неблагополучной семьей, никакой Дженни в его жизни… Он даже опустился настолько низко, что подумывал – из-за реального случая с Энтони (и под влиянием восхитившего его фильма Куросавы «Записки живого»309) – о такой болезни, как рак, только не в неизлечимой форме. Отчасти его сегодняшние муки – так уж проста была эта сторона его натуры – объяснялись сознанием, что сам-то он в реальности не был болен раком, и утверждать, что был, пусть даже через вымышленный литературный образ, но образ, полный внутреннего, личного символизма, для Дэна означало бы – солгать. Иными словами, такое почтение к Zeitgeist310 означало бы, что он не сможет, не покривив душой, отправиться на поиски земли, вдохновившей его предпринять путешествие в неведомое: земли под названием «Я сам».
Другой вариант решения сводился к тому, чтобы представить персонаж, менее погруженный в себя, менее сконцентрированный на собственных восприятиях, менее склонный находить удовольствие именно в них, даже если они оказывались враждебными и вели к критике самого себя, то есть персонаж менее сознательный – фактически и во всех возможных смыслах этого слова, который видит себя так, как – с точки зрения Дэна – могла сейчас видеть себя Джейн… «как человека, неправильно развившегося и нуждающегося в коррекции. Но именно эти черты – если вглядеться внимательно (о вечные, всю жизнь преследующие его зеркала!) – он всегда безжалостно изгонял из всех написанных им работ; собственно, это и было причиной, породившей проблему. Запретив себе себя, он был обречен исследовать души, поначалу требуя изгнания оттуда бесов, и если эта процедура срабатывала, оказывалось, что исследовать уже нечего.
Даже не очень думающий читатель легко может представить себе третий вариант решения, а вот будущему писателю он до этого момента и в голову не пришел. Дэн подошел уже к дальнему концу сада, туда, где внизу журчал ручей. Справа, в кустах живой изгороди, слышался шорох: какой-то ночной зверек, возможно, еж или барсук. Не видно – слишком темно. Он остановился на миг, отвлекшись от своих мыслей, прислушиваясь, не раздастся ли еще какой-нибудь звук. Но все смолкло. Им овладело – не в первый уже раз – мимолетное чувство несвободы, замкнутости по сравнению с тем миром, в котором существовал этот спугнутый им маленький зверек: чуть ли не зависть к сладкой жизни, не обремененной самосознанием.
Свобода воли.
И тут, в самой банальной обстановке, посреди ночи, в собственном саду, в полном – и не полном – одиночестве, он вдруг пришел к самому важному в его жизни решению. Оно явилось к нему вовсе не ослепительной вспышкой, словно свет, озаривший дорогу в Дамаск – большинство важных решений в реальной жизни никогда не приходят таким образом, – но как некая осторожная гипотеза, как семя, которое еще должно прорасти, как щелка в двери; ему предстояло еще подвергаться сомнению, им следовало пока пренебречь, забыть о нем и не упоминать на многих и многих следующих за этой страницах. Тем не менее Дэн хочет – по кое-каким личным причинам – его здесь обозначить, прежде чем оно разрастется, и подчеркнуть, что, хотя это может показаться в высшей степени эгоцентричной декларацией, на самом деле его решение носит в высшей степени социалистический характер. И то, что большинство современных социалистов никогда не признают его таковым, говорит (или это Дэн приходит к такому заключению) о дефектах в современном социалистическом движении, а не в его решении per se311.
К чертям модные клише культуры; к чертям элитное чувство вины; к чертям экзистенциальное отвращение; и прежде всего – к чертям такое воображаемое, которое не говорит – ни образом, ни тем, что стоит за образом, – о реальном!
Когда будильник разбудил Дэна на следующее утро, морось превратилась в дождь. Соблазн повернуться на другой бок и снова заснуть был велик, но Дэн слышал, как внизу возится Фиби, и ведь он обещал Полу, что дурная погода не помешает их прогулке. Так что он постучал мальчику в дверь, тихонько пройдя мимо комнаты его матери. За окнами подувал ветер, явно грозивший разгуляться «до сильного», о чем без особой нужды предупредила Фиби, когда он показался на кухне. На самом деле никаким приметам она не верила, если предварительно не слышала прогноза погоды по телевидению. Явился Пол, и они быстренько выпили по кружке кофе.
