– Я отправила письма сегодня утром. Писала все выходные. – И добавила с силой: – Обещай, что не поверишь!
Чувствуя себя неловко, Дэн глянул в сторону кухни. Дверь была приоткрыта, и радио, которое обычно слушала Фиби, не было включено.
– Я верю всему, что ты пишешь. Снова воцарилось молчание.
– Ты не понимаешь. И не дразнись.
– Ну тогда я не верю ни одному написанному тобой слову.
– Я хочу, чтобы ты сжег его, не распечатав. – Я промолчал. – У меня сейчас лунный период. Я немного не в себе. Пытаюсь уговорить себя, что ты мне не нужен.
– Может, все-таки что-то на работе не в порядке?
– Пожалуйста, обещай его сжечь. Не распечатав. Наконец что-то в ее голосе, в частых паузах, смене интонаций заставило меня догадаться.
– Ты что, накурилась, Дженни?
– Я чувствую себя такой несчастной.
– Но ведь это не поможет.
– Знаю. – Она помолчала. – Это все выдумки. Я все сочинила.
– А Милдред дома?
– Мне не нужна Милдред. Мне нужен ты.
– Я думал, мы договорились… – Я собирался сказать что-то про «накурилась», но она перебила:
– Обещай, что сожжешь. Клянусь, это все неправда.
– Тогда – ничего страшного.
– Я сегодня в полном раздрыге. Ни о чем думать не могла. Реплики забывала. И зачем только я его отправила!
– Тебе нужно успокоиться.
Она опять долго молчала. Потом сказала напряженным, более официальным тоном:
– Тебе хорошо там? В твоем сереньком домике на английском западе?
– Видел сегодня первые примулы. Жалел, что тебя здесь нет.
– Пошел ты к черту.
– Почему вдруг?
– Твое знаменитое воображение на этот раз тебя подвело. Ты не представляешь, что примулы тут кажутся пришельцами с иных планет.
– Только кажутся.
– Дэн, я не хочу больше участвовать в этих кошмарных мудацких играх.
Такие выражения в ее языке встречались очень редко.
– Я очень хочу, чтобы ты спустилась в большой дом и поговорила с Милдред.
– Да я в порядке. – Она помолчала. – Мне просто стыдно.
– Тебе не следует воспринимать все так уж всерьез. Меня, во всяком случае.
– Ну вот, теперь ты заговорил своим «успокой кинозвездочку» тоном.
– Именно это я сейчас и пытаюсь сделать.
Молчание на этот раз длилось так долго, что я в конце концов вынужден был окликнуть ее по имени.
– Я просто пыталась свободно мыслить. Получилось великолепно. Тебе придется поверить.
– Это требует перевода.
– Почему мне приходится столько лгать самой себе.
– Это – привилегия не только женской части человечества.
– Ты уверен, что живешь не на луне?
– О чем это ты?
И опять – молчание. Но вдруг ее голос зазвучал почти нормально:
– Скажи мне, на что ты сейчас смотришь, там, у тебя в доме. Назови хоть что-нибудь. – Я замешкался. – Ну пожалуйста.
– Я сейчас в двух шагах от кошмарной акварели, изображающей церковь моего отца и деревню. Художник – какая-то Элайза Гэлт. Датирована тысяча восемьсот шестьдесят четвертым годом. Думаю, это переделка религиозной гравюры. Там сверху надпись, в виде черной радуги на небесах: «Бог все видит».
– Звучит ужасно.
– Элайзе в ее небесах не хватило места, и «все видит» она написала как одно слово. «Бог все видит». Из-за этого я ее и купил.
– А я думала, ты презираешь дамское рукоделие.
– Только в тех случаях, когда оно мне не по душе.
– Ты так сказал, чтобы я знала свое место?
– Не будь слишком обидчивой.
– Я так боялась, что ты вот таким тоном и будешь со мной говорить.
– Я здесь пробыл всего каких-нибудь тридцать шесть часов и уже сто раз успел подумать: «А ей здесь понравится?»
– То, что я написала… это оттого, что на самом деле я тебя не знаю. Я только думаю, что знаю тебя.
– А ты уверена, что дело не в том, что ты и себя не всегда знаешь?
– И в этом тоже. – И сказала уже спокойнее: – Обещай его сжечь, когда получишь.
– Ладно.
– Я – та, у кого очень неплохо получаются письменные буквы.
– Помню-помню.
– Тогда поклянись.
– Уже поклялся.
– Положа руку на сердце?
– Вот ты и положи. Оно знаешь где? Где-то рядом с тобой. – Она молчала. – Теперь иди, ложись спать.
– А ты что собираешься делать сегодня?
– Буду работать над сценарием. И думать о том, что ты спишь.
Снова – молчание. Последнее из многих, рассыпанных по всему разговору.
– Сорви мне примулу, ладно? Я люблю тебя.
Трубка щелкнула прежде, чем Дэн успел ответить. Он подумал было перезвонить в Калифорнию, дозвониться до Милдред в большом доме и попросить ее пойти в «Хижину» взглянуть, в порядке ли Дженни, но решил, что той и самой хватит ума пойти к Милдред, если ей надо поплакаться в жилетку, и что вообще-то лучше заказать разговор на то время, когда Дженни проснется, попозже, когда здесь, в Англии, день будет близиться к вечеру. Так он и поступил.
