Дэн вернулся к сценарию. Индийские эпизоды постепенно принимали нужную форму, подпитывая друг друга. Потом вдруг зажила собственной жизнью целая страница диалога: ее будет легко сыграть. Он съел сандвичи, принесенные Фиби, и решил устроить передышку. Включил музыку: Моцарт, Симфония № 40, соль-минор – и сел в кресло; слушал, курил, глядел в окно. Дождь полил снова. Дэн подошел к окну, смотрел на дождевые ручьи, несущиеся по въездной аллее, на россыпь подснежников у двух древних камней в форме стога по краям дорожки, ведущей к крыльцу. Музыка за его спиной… он чувствовал, как его заливает нежданная волна счастья, ощущения полноты жизни, плодородия, словно он обогнал стоящее на дворе время года и перенесся на два месяца вперед, в самый разгар весны. Семя набухло и готово было прорасти, щелка в двери расширилась на целый сантиметр… и все же он чувствовал, что это – чистой воды эгоизм и оптимизм его неоправдан. Возможно, все это шло от простоты его детства. Ему необходима была сложность, большие обещания, бесконечно разветвляющиеся дороги; и вот сейчас, в этот миг, он просто почувствовал, что все это у него есть. И как в солнечной, золотисто-зеленой музыке, безмятежно льющейся позади него, за ее гармоничностью и легкостью укрывались темные тени, точно так же и в счастье Дэна скрывалась и печаль: он был счастлив потому, что он, по сути своей, отшельник, а это не могло не калечить душу.
Во время работы над сценарием, не только когда он изучал жизнь Китченера, но и тогда, когда исследовал биографии людей, тесно с ним связанных, Дэну часто приходило в голову, что то, что они ощущали себя британцами, их одержимость чувством патриотизма, долга, судьбами родины, их готовность пожертвовать собственной природой, собственными склонностями (но ни в коем случае не собственными амбициями!) ради системы, ради квазимифической цели, были ему абсолютно чужды, хотя он вроде бы и сам выступал в роли мифотворца. Империя была тяжкой болезнью… aut Caesar, aut nullus316; да к тому же явлением совершенно не английским. Весь девятнадцатый век был болезнью, великим заблуждением, называемым «Британия». Истинная Англия – это свобода быть самим собой, плыть по течению или лететь по ветру, словно спора, ни к чему не привязываясь надолго, кроме этой свободы движения. Дэн – один из тех немногих, кому повезло с возможностью почти буквально пользоваться этой свободой: жить там, где хочется, и так, как хочется… отсюда и типичные национальные черты: развивающийся внутренний мир и внешний, застывший в неподвижности лик, ревниво этот мир охраняющий. Это англичанство было свойственно – если судить в ретроспективе – уже архетипу красно-бело-голубого британца, каким и являлся Китченер. Его собственный лик мог казаться воплощением британского патриотизма и Британской империи, но в душе его творилось иное, она была полна хитрости и коварства, подчинена тирании его личного мифа гораздо более, чем мифа национального, который он якобы пытался воплотить в реальность.
Не быть конформистом… любой ценой, только не быть конформистом: вот почему непонятным и неверным, скорее биологически, чем политически, было решение Джейн обратиться к марксизму.
Началась последняя часть, правда, Дэн перестал слышать музыку, разве что подсознательно… да и вообще ничего не слышал. И вдруг до него донесся голос Фиби: опять телефон. Он взглянул на часы; это мог быть заказанный им разговор с Калифорнией… но до этого разговора оставался еще целый час; а Фиби, увидев его, сказала – это миссис Мэллори. Спустившись вниз, он помешкал немного, набрал в легкие воздуха и сказал:
– Привет, Джейн. Нормально доехала?
– Да, Дэн. Спасибо. – И, чуть поколебавшись, спросила: – Я так понимаю, что Роз успела с тобой поговорить?
– Она говорит, теперь нас трое против одного.
– Я чувствую, что стала жертвой грозного заговора.
– Не жертвой. Благополучателем. Так поедешь?
– Только если ты абсолютно уверен, что тебя не пугает самая мысль об этом.
– Тогда я не стал бы этого предлагать.
– Так ты уверен?
– Это будет чудесно. Уверен, тебе понравится.
– Тогда я с удовольствием поеду. Если можно.
– Вот теперь я чувствую, что и вправду прощен. Минута. Другая. Она ничего не говорит. Он ждет.
– Прощение ты получил много лет назад, Дэн.
– Ну хотя бы символически.
Он сразу же заговорил быстро, деловым тоном, о том, что из Луксора есть круиз по Нилу, который начинается в следующий четверг, и что он хотел бы попасть в Каир в тот же день. Она немного испугалась, будто такие далекие путешествия все еще требовали по-викториански тщательной подготовки. Но Дэн заверил ее, что все билеты будут заказаны, что эти круизы вовсе не светского характера и не требуют какой-то особенно модной одежды. Если она сможет попасть в Лондон в понедельник, они займутся визами. Он ожидал, что она снова испугается – не слишком ли дорого все получится, но, странным образом, она об этом даже не спросила… а может быть, уже выяснила детали в каком-нибудь местном туристическом агентстве и пришла к выводу, что может позволить себе такие траты.
