– Доверяю – слишком сильное слово, мадам. Я доверяю его знаниям. Он действительно много знает. Фальшивая вещь должна быть совершенно уникальной, чтобы ввести его в заблуждение. Он знает все их уловки, знает – как это у вас говорят? – торговую марку каждого. – Ученый постучал себя пальцем около уха. – У него множество ушей, как говорят арабы.
– Он давно этим занимается?
– Дольше, чем вы могли бы подумать. Он присутствовал при вскрытии захоронения Тутанхамона в тысяча девятьсот двадцать втором году. Был одним из рабочих в экспедиции Говарда Картера.
– Боже милостивый!
– Очень интересный человек.
Тут, словно решив, что все это для них скучные материи, он спросил Джейн, где именно они в Англии живут.
– Я живу в Оксфорде.
Это доставило старому немцу такое удовольствие, что он не обратил внимания на главное слово в ее фразе.
– Ах вот как! Я работал в Музее Ашмола362. Очень люблю Оксфорд, по правде говоря. Один из самых очаровательных городов в мире. – Он взглянул на Дэна. – А вы, сэр? Вы не преподаете?..
Дэну пришлось объяснить ситуацию: Джейн совсем недавно овдовела… ее муж действительно преподавал в Оксфорде. Старик выразил свои сожаления. Философия – благородная наука, в юные годы он и сам подумывал заняться изучением философии. Слово «благородная» в применении к философии заставило их обоих заподозрить, что представления ученого об этой науке весьма старомодны, однако их, хоть и опосредованный, университетский статус дал ему возможность перейти от настороженной вежливости к большей открытости. Пока они, прогуливаясь, приближались к пристани, он рассказал им кое-что о себе.
Он не из тех археологов, что занимаются раскопками: его область – экономика Древнего Египта. Пять лет назад он перенес инфаркт и оставил преподавание в Лейпцигском университете; теперь он живет в Каире на положении «заслуженного профессора в отставке» и занимается разысканием древних папирусов, имеющих отношение к его области исследований; именно эта его специальность и позволяла ему в прошлом неоднократно бывать в Англии.
Похоже было, что он вовсе не находит нужным как-то оправдываться из-за той роли, какую теперь играл, и Джейн с Дэном, поразмыслив, решили, что за это он нравится им еще больше. Они предположили, что работа экскурсовода дает ему какие-то дополнительные средства и, возможно, как гражданин социалистического государства, чтобы получить статус «заслуженного», он должен был согласиться на определенные условия. Профессору было семьдесят два года, и звали его Отто Кирнбергер. Два года спустя Дэну снова попалось на глаза это имя – в некрологе, опубликованном в газете «Тайме»; оттуда же он узнал, что этот учтивый и доброжелательный человек был крупнейшим в мире специалистом по системам налогообложения во времена фараонов, а также блестящим папирологом, «человеком непревзойденной эрудиции».
Джейн сказала ему, что они жалеют, что не знают немецкого, иначе могли бы участвовать в экскурсиях, которые ведет он, но профессор отверг этот неприкрытый комплимент.
– Я думаю, вы только выиграли от этого, мадам. Я гораздо суше и педантичнее.
Они расстались, и Джейн с Дэном спустились к своим каютам – Какой воспитанный и культурный человек.
– Да.
– Интересно, как он относится к своим подопечным? Что он вообще тут с этими людьми делает?
– Думаю, делает их чуть-чуть более воспитанными и культурными, Дэн.
Дэн улыбнулся, угадав по ее ироническому тону, что она понимает: на самом деле он спросил, как сама она относится к этим людям. Верный своему недавнему решению, он счел, что его на этот раз не одернули, а вполне заслуженно и аккуратно поставили на место.
Перед обедом Дэн ждал Джейн у себя в каюте: бар обещал быть забитым до отказа, а от здешних цен на мизерные порции виски волосы вставали дыбом. Места в каюте едва хватало на то, чтобы два человека могли спокойно сидеть. Окна в обеих каютах были широкие и выходили на правый борт; из них открывался вид на Нил, на заходящее солнце. Дэн снова принялся рассматривать коптскую голову. Она доставляла ему истинное удовольствие, хотя он вовсе не был коллекционером. Голова стояла на складном столике у окна, освещенная последними лучами солнца; лицо казалось чуть самодовольным и в то же время чуть встревоженным: этот последний эффект объяснялся несколькими царапинами над глазами-щелочками.
