В тот вечер, перед обедом, они с Джейн говорили об этом у него в каюте, якобы в связи с Китченером, потому что Дэн немедленно ухватился за пришедшую ему в голову мысль… включить в сценарий разговор Китченера с викторианским египтологом, такое вот объяснение значения «ка»и «ба», огонек, вспыхнувший в глазах старого вояки; или если не так прямо, то просто эпизод о том, как умный старый пройдоха вдруг постигает ценность концепции, разглядывая какой-нибудь древний монумент… задумывается о способе победить время: каждому – своя пирамида. И хотя этого они с Джейн не обсуждали, Дэн подумал про себя, что эти два термина, «ка» и «ба», применимы к их отношениям. Он был – «ка», а Джейн – «ба»: будто бы тщеславие в одном случае, будто бы самоотверженность в другом, но и того и другого по отдельности недостаточно.
Однажды утром они снова уговорили профессора посидеть с ними, когда разносили кофе. Хотя на этот раз с ними был чешский горный инженер, Дэн выдал истинную причину своего участия в путешествии, и профессор был заинтересован. Сам он приехал в Египет только после отмены Британского протектората в 1922 году, но хорошо помнил те времена. Его тесть-англичанин в молодости даже встречался с Китченером, да и с лордом Кромером387 тоже; создавалось впечатление, что старик до сих пор относится к этим двум деятелям с тем же почтением, какое питал к ним его тесть. Дэну представилась возможность в свою очередь заняться просветительством, и, не переставая думать о новом эпизоде сценария, он закончил свою лекцию тем, что фараоны-мегаломаны, должно быть, подавали генеральному консулу дурной пример. Старый профессор нашел это чрезвычайно забавным и обратился к чеху:
– Это англичане подают нам, другим народам, очень дурной пример. Они не питают уважения к своим героям. – Однако поддержки он не получил. Инженер заявил, что это как раз одна из черт, которые его в англичанах восхищают. Старик кивнул Дэну: – Ну что ж. Можете грубо обходиться со своим Китченером, но с Рамсесом Вторым – ни в коем случае.
Дэн усмехнулся:
– Они что, так уж отличаются друг от друга? Ответом ему был суровый взгляд:
– Какой цинизм, мистер Мартин! Вы меня шокируете.
– Я надеялся, что после Двадцатого съезда это допустимо. Им уже удалось выяснить, что чех – беспартийный и не так уж безоговорочно восхищается пятилетками и бюрократическим госаппаратом; теперь он, подмигнув Дэну, снова встал на его сторону.
– Мне кажется, здесь у вас слишком пахнет культом личности.
– Не следует пользоваться современными терминами, друг мой. Они совершенно неуместны. – Старик погрозил чеху пальцем. – Как я уже говорил вам во время первого посещения, если только вы слушали, даже термин «раб» вводит в заблуждение.
– Почему же, профессор? – вмешалась Джейн.
– Потому что он требует существования понятия свободы, противопоставления «раб» – «не раб». Понятия свободной воли. Ничего подобного не было в Древнем Египте. В Древней Греции – в пятом веке… да… может быть. Но не здесь.
Дэн отважился на новую провокацию:
– Во всяком случае, те, кто первыми начали грабить древние Могилы, верили в предпринимательство, разве нет?
Но старый ученый больше не хотел поддерживать этот легкий тон.
– Я говорю не об этом. Разумеется, и тогда были дурные люди. Тщеславные. Нечестные. Но не было групп, подвергавших сомнению самые принципы своего общества. Как они могли бы это сделать? У них не было примеров. Не с чем было сравнивать. – Он мягко упрекнул Дэна: – Нельзя мыслить о них современными понятиями, мистер Мартин. Мы ничего не сможем понять.
Затем Дэн посетовал на множественность, на обуянность числом и снова попал в переделку за то, что впадает в отвратительную ересь антиисторизма.
– Это – люди у истоков нашего времени. Жизнь ненадежна, все ее процессы загадочны. Очень медленно и постепенно они начинают видеть, что на каких-то крохотных участках ею можно управлять, обрести над ней контроль. Они совершают ошибки. Но они все-таки начинают понимать, что контроль – это знание, а самое главное орудие знания – символ, позволяющий представить то, чего нет перед глазами. Они – словно дети; наверное, они слишком уж гордятся обретенными крохами контроля. Но разве можно смеяться над ребенком за то, что он хочет учиться?
– Но ведь именно этого, как мне кажется, здесь и не хватает. Детскости. Простоты, подобной простоте искусства минойской и этрусской цивилизаций.
– Простите, но ваш вопрос – свидетельство вашего невежества. В древних культурах, таких как египетская или минойская, не было искусства. Осознанного искусства для них не существовало. Существовала лишь жажда контроля. И они хотели бы, чтобы мы о них судили именно так – по тому, как хорошо они управляли жизнью, как осуществляли над ней контроль. А не по тому, какими красивыми они предстают перед нами, людьми нового времени. – Он развел руками. – А почему же те, другие цивилизации существовали так недолго?
– Ну, может быть, дело просто в том, что… мне их… методы контроля представляются более привлекательными.
Профессор покачал головой:
