Она упрямо сжала губы, как шахматист, не разглядевший ловушку, и несколько мгновений молчала.
– К тебе пришел настоящий успех, ты уверен, что ты на своем месте. Ты заслужил это право. В каком-то смысле мне только еще предстоит то, что ты смог сделать двадцать лет назад. Покинуть Оксфорд.
– С чего ты взяла, что это одно и то же – знать свое место и быть уверенным, что занимаешь его по праву? Или хотя бы – что любишь его?
И опять ее словно бы загнали в угол, заставили обдумывать новый ход… впрочем, на этот раз ход оказался очень старым.
– Возможно, все дело в разнице между женской и мужской психологией. Ты говорил в Торнкуме… я понимаю, что ты чувствуешь в связи со своей работой… Но ведь у меня и этого нет. Направления. Куда идти дальше.
– А политика?
Мое отношение к ней меняется каждый день. Иногда даже кажется – чуть ли не каждый час. – Она рассматривала гравий на той стороне дорожки. – Наверное, проклятием моей жизни было то, что я с рождения наделена небольшим актерским даром. Ненавидела умение притворяться кем-то другим. А потом пользовалась ненавистным умением притвориться кем-то другим. – Дэн вытянул руку вдоль спинки скамьи, повернулся всем телом к Джейн; он сделал это намеренно явно, чтобы она поняла – он внимательно за ней наблюдает, и столь же намеренно промолчал: точно так он мог бы описать эпизод в каком-нибудь из своих сценариев; он просто позволил самому месту действия говорить за него. Предоставил слово этому покою, этой «сейчасности», этому не выраженному словами удивлению – почему она ничего этого не слышит. В конце концов она снова заговорила: – Сама не понимаю, с чего вдруг мы взялись все это обсуждать.
– По очень простой причине. Я не хочу, чтобы ты думала, что я вздохну с облегчением, как только наш самолет приземлится в Риме. – Джейн не поднимала глаз, словно вовсе не была в этом убеждена. Дэн снял руку со спинки скамьи и теперь сидел наклонившись, опершись локтями о колени. – Дженни очень молода, Джейн. С ней мне приходится постоянно жить, в настоящем. В сегодняшнем дне. Прошлое становится как бы знаком неверности, чем-то запретным, о чем не позволено вспоминать… как о бывшей любовнице. Ты дала мне возможность великолепно отдохнуть от всего этого. – Он помолчал. – Так что я у тебя в долгу. – И добавил: – Кроме того, я не намерен допустить, чтобы такая идеальная спутница – воплощенное совершенство – вдруг заявляла о своей полной независимости от меня. Миг замешательства, потом она чуть шевельнулась, наклонилась, торопливо взялась за ручки плетеной сумки – спешила ухватиться за представившуюся возможность возвращения к норме.
– Не такое уж совершенство, Дэн. На самом деле твоей идеальной спутнице необходимо сделать пи-пи, прежде чем плыть дальше.
Дэн позволил себе уныло улыбнуться: успел сдержать готовый было вырваться победный клич; потом поднялся со скамьи, уступая:
– Идем. Тут в конце тропы есть туалет.
И они зашагали вниз по тропе, на сей раз более энергично. Стало прохладнее. Дэн держал ее сумку, пока она была в туалете, и смотрел на безмолвную реку за усыпанной гравием дорожкой, на укрытые тенью утесы на том берегу. Почему-то их беседа не задалась с самого начала, словно эпизод сценария, перечитав который сразу видишь – он не годится… словно погоня за собственным хвостом. Дэн чувствовал, что его охватывает раздражение: на себя самого в той же мере, что и на Джейн. Подумал о Дженни, о письме, которое он ей написал: оно лежало у него в каюте, ожидая отправки. Он солгал ей, сообщив, что пытался звонить из Луксора, но не было связи.
Ложь, ложь; невозможность сказать, что на самом деле чувствуешь.
