Она выпрямилась, сложив на груди руки:
– Так ты поэтому ему звонил?
– Может, еще и не получится. Ведь сейчас пора паломничества в Мекку, и толпы паломников, видимо, едут через Ливан. Но он попытается выбить нам билеты. – Он храбро уставился прямо ей в глаза, выдавив из себя улыбку. – В данный момент мадам Ассад звонит своей сестре, чтобы та нашла нам хорошего водителя.
Некоторое время Джейн молчала. Потом произнесла:
– Чувствую, что меня просто опоили каким-то зельем и умыкнули.
– Здесь это не принято – тут тебе не Китай. Договорились полюбовно.
Но она не нашла это забавным.
– Мне же столько нужно сделать…
– А вот нечего было так подыгрывать Хуперам.
– Да я же только старалась быть с ними повежливей.
– Вот и расплачивайся теперь за это. – Она ответила на его улыбку полным сомнения взглядом. А он продолжал: – Не трусь. Пальмира – место не хуже прочих. Стоит мессы… Даже Ассад признал, что нельзя упустить такую возможность. И мне интересно посмотреть.
– А твой сценарий?
– Трехдневный отдых ему не повредит.
– А визы разве не нужны?
– Их выдают на границе. – Он прикусил губу, чтобы не рассмеяться, понимая, что ее строгие взгляды терпят поражение в борьбе с соблазном. – Честное скаутское!
Но не все так легко сошло ему с рук. Ее карие глаза снова пристально на него глядели, и было в них столько ума и проницательности, словно она давно привыкла рассматривать этические проблемы под микроскопом.
– И давно ты это запланировал, Дэн?
Почему-то он не смог найти шутливого ответа на этот вопрос и опустил взгляд; потом пробормотал, как мальчишка, обвиненный в обмане сердитой учительницей и вовсе не ожидающий, что его правдивому объяснению поверят:
– Нет. Но очень тебя прошу.
В этот вечер – последний вечер на корабле – у них не выдалось больше ни минуты, чтобы побыть вдвоем. Те несколько минут, что Джейн переодевалась, Дэн провел у себя в каюте, перечитывая неоконченное письмо к Дженни. Он писал его, стараясь ее развлечь, приуменьшая удовольствия, преувеличивая скуку путешествия… давая понять, что тут завидовать нечему. Даже на этом уровне письмо не было честным; кроме того, о Джейн он вообще писал не много, да и в этом немногом она выглядела как новейшей формации социалистка из уютной гостиной, постепенно обучающаяся реальной жизни; совсем ничего не писал он о том, что творится у него в душе, об истинных чувствах, о своем восприятии происходящего; письмо было не чем иным, как паутиной лжи, сплетенной из умолчаний, дешевенькой пылью в глаза, отвратительным плацебо406, оскорблением ее стараний писать откровенно и честно. Он скомкал странички, открыл окно и разжал пальцы, дав бумажному шарику слететь на несколько футов вниз, в спокойные воды Нила. Шарик лениво поплыл прочь, исчез из вида. Дэн достал открытку с пейзажем острова Китченера, купленную в отеле, и написал: «Пусть он живет рядом с Нью-Мексико, Дженни. Я влюбился в этот остров снова и по уши. Вода, тишина, листья, покой, вневременье – слишком хорошо для съемок. К счастью, истинную его суть не передать ни в каком фильме. Если бы у этой прекрасной и благородной реки было одно – главное – место… Все это помогло моему сценарию гораздо больше, чем я сам ожидал. И Джейн. – Тут он замешкался, посидел с минуту над открыткой и снова принялся писать: – Я правильно сделал, что привез ее сюда. Думаю, это пошло ей на пользу. Мы пробудем здесь два дня, потом – в Бейрут, чтобы съездить в местечко под названием Пальмира: мы купились на рассказы двух наших спутников. Скоро увидимся. Д.».
Он перечитал написанное. Получилось еще лживее; а первое предложение (если бы он только знал!) из-за ее «последнего вклада», конверт с которым в это время уже лежал, нераспечатанный, в Торнкуме, оказалось гораздо худшим оскорблением; однако умолчания и двусмысленности в открытке были настолько явными, что Дэн почувствовал, как утихают угрызения совести. Он бросил открытку в корабельный почтовый ящик, когда шли обедать.
