Здесь царили великий смертный покой и уединенность; красота, равная – хоть и по контрасту – красоте затопленных Фил. Они поговорили об увиденном, как и подобает туристам, но Дэн все больше и больше сознавал, как много не сказано между ними. Его состояние походило скорее на смущение, чем на волнение, и смущение это все нарастало. Это же глупо, говорил он себе, это просто мальчишество – дважды подумать, прежде чем протянуть ей руку, чтобы помочь перейти через груду обломков или подняться по неровным ступеням на верхние террасы монастыря; прежде чем дать на ничего не значащие вопросы ничего не значащие и еще более осторожные ответы. Когда они вернулись к реке, Омар снова отвез их на остров Китченера. Они побродили по острову, и Дэн сделал несколько совершенно ненужных снимков. Потом они посидели в ином, чем в прошлый раз, месте, в более ухоженном саду над рекой, среди клумб с герберами и геранями. Дэну казалось – они отступили от рубежа, достигнутого накануне; ему даже не хватало энергии попытаться возобновить разговор, начатый вчера на скамье у пересечения пешеходной тропы с боковой дорожкой. У него создалось впечатление, что Джейн если и не скучает, то отсутствует, витает где-то далеко, наверняка не думает ни о нем, ни об их отношениях.
В отеле они сразу же разошлись по своим комнатам, гораздо раньше, чем вчера: крик муэдзина раздался уже после их возвращения. Джейн хотела принять ванну; потом она не спустилась в бар – выпить перед обедом, и Дэн провел мучительные полчаса в одиночестве. Кончилось тем, что он позвонил ей от администратора. Оказывается, она неожиданно заснула. Появилась через десять минут, сжимая ладонями щеки в шутливом отчаянии от мысли, что он никогда и ни за что ее не простит.
Обнаружилось, что их столик занят. Но тут послышался чей-то голос. Алэн и его друг-фотограф тоже были здесь: за их столиком нашлось два свободных места. Дэн с радостью отказался бы, но Джейн вроде бы понравилась эта идея. Она вдруг оживилась, будто почувствовала облегчение оттого, что будет с кем поговорить.
Заговорили о Филах, где оба француза тоже побывали сегодня, обсудили «за» и «против» переноса храма. Спорить было не о чем – все оказались против, и тогда, словно им необходимо было найти повод для разногласий, речь зашла о восприятии массового искусства вообще, о том, что важнее – польза или хороший вкус. Дэн, которому не хватило смелости молчать столько, сколько хотелось, высказал предположение, связанное с тем, что пришло ему в голову раньше днем: жизнь происходит в настоящем, и все, что разрушает или умаляет качество жизни в настоящем – если даже необходимость используется как козырь, побивающий вкус, – дурно по самой сути своей. Джейн полагала, что если выбор делается между уродливым домом и отсутствием дома вообще, если в нем есть необходимость, то… беседа длилась бесконечно, социальное искусство и искусство социалистическое, ответственность, лежащая на образовании, голлистский элитизм, gloire и раtrie…412 тучи слов. Беседа расстроила Дэна, он говорил все меньше и меньше. Алэн принял сторону Джейн, и Дэну порой хотелось одернуть собеседников, накричать: такой абсурд эта заумь, это использование языка для того, чтобы доказывать необходимость выбросить за борт все остальные интеллектуальные и художественные ценности ради решения глобальных социальных задач; это казалось ему самоубийственным, подспудным стремлением к смерти, именно тем, против чего выступал Лукач, – представлением, что пресловутая мыльная вода не содержит в себе ребенка. Но он ничего не сказал.
Постепенно беседа раздвоилась – Джейн и Алэн перешли на французский, хотя по-прежнему, как Дэн мог догадаться по отдельным словам, речь шла о политике; сам же он и фотограф, которому в свое время приходилось работать с рекламными кадрами и он хорошо знал французскую киноиндустрию, говорили на профессиональные темы. Дэн сохранял заинтересованный вид, но краем уха прислушивался к оживленной беседе на том конце стола. Уходил он из ресторана в убеждении, что Джейн использовала собеседника, чтобы продемонстрировать ему – Дэну – реальность существования «иных ценностей».
И вот они шагали вдвоем по направлению к старому отелю. Алэн и фотограф собирались в какой-то ночной клуб, звали и Джейн с Дэном, но те отклонили приглашение. Завтра надо было рано встать, чтобы успеть на самолет в Абу-Симбел.
Несколько шагов прошли в молчании, потом Джейн сказала:
– Извини, пожалуйста. Тебе хотелось уйти.
– Это не важно.
– Тебе следовало незаметно лягнуть меня как следует под столом, Дэн.
– За то, что эта беседа доставляла тебе удовольствие?
– За то, что не сразу поняла, что тебе она удовольствия не доставляет.
– Не обращай внимания. Просто я этот ресторан не переношу. Она помолчала.
– А ты уверен, что хочешь лететь в Абу-Симбел завтра?
– А ты – нет?
– Я-то хочу, но… Я хочу сказать: может, ты хочешь поездить один? У тебя ведь работа. – И она добавила, как бы подсмеиваясь над собой: – Ты меня беспокоишь. Я думала, ты все время будешь лихорадочно записывать всякие мысли…
