– Это несправедливо по отношению к жестяной кружке. И невероятно преувеличивает качество наливаемого в нее вина.
Дэн пристально глядел за реку, на укрытый тенью дальний берег.
– Не понимаю, каково в этой жизни предназначение людей вроде нас, Джейн. Как должны мы прожить свой век, если он предоставляет нам лишь две возможности: чувствовать себя либо обделенными, либо виноватыми. Притворяться либо либералами, либо слепыми. Мне кажется, что и то и другое не позволяет нам прожить жизнь так, как предназначено. Я думаю, если бы у меня был второй ребенок, я стал бы молиться, чтобы он вырос не вполне нормальным.
– Ты говоришь страшные вещи.
– В нашем мире, где думать о будущем становится все страшнее с каждым днем? – Она бросила на него скептический взгляд. – Ну да, разумеется. Я путешествую. Пишу. Встречаюсь со звездами кино. Я счастливчик. – И добавил: – Последний пережиток прошлого.
В голосе его звучала ирония, почти горечь, и то, что Джейн медлила с ответом, только подчеркивало его горький тон.
– В таком случае это некая форма привилегированного пессимизма.
– Форма привилегированного бессилия.
– Это не так уж очевидно, Дэн. Мне думается, большинство ни о чем не подозревающих чужаков сказали бы, что ты обладаешь почти непоколебимой уравновешенностью.
– Что на самом деле – просто мертвый груз инертности.
– Которая способна рождать на свет вполне грамотные сценарии. Виденные миллионами зрителей.
– И забытые ими. На следующий же день.
– Ты капризничаешь.
Он улыбнулся, полупризнавая справедливость упрека.
– Не так уж трудно человеку, никогда не идущему на риск, казаться уравновешенным.
– Но ведь чтобы казаться, тоже нужны какие-то усилия? Даже и смелость какая-то, как мне представляется.
– Да нет, не думаю. Это просто облегчает каждодневное существование. В неуравновешенном мире это не может быть ничем иным, кроме капитуляции.
Джейн как будто задумалась над сказанным, потом сменила тему.
– Уже много лет я знаю тебя по рассказам Каро. Смотрю ее глазами.
– Получается – никудышный отец. Она мягко возразила:
– Просто трудный.
– Все эти зеркала и маски в моей комнате в студенческие годы… Думаю, они почти точная характеристика.
– Жаль, ты не испробовал другую возможность. Жить в окружении уставленных книгами стен. И умов.
Теперь оба смотрели на плывущую по реке торговую фелюгу. Она медленно двигалась вниз по течению у подножия песчаных утесов противоположного берега. Дэн украдкой взглянул на лицо Джейн. В нем одновременно виделись и решимость, и спокойствие, погруженность в собственные мысли; он не мог догадаться, о чем она думает, но чувствовал, что ощущение восстановившегося былого взаимопонимания его не обманывает, и знал, что она не может совсем не ощущать того же… что они снова вместе сидят на берегу той далекой, навсегда канувшей в прошлое реки. Навсегда разделенные и все же – навсегда близкие. Ему вспомнилась вчерашняя, обведенная кружком фраза из наброска к сценарию. Их правда крылась в молчании, а не в молчании других голосов, в молчании о том, в чем они только что признались друг другу. Он понимал, что надо бы заговорить, он был готов броситься как в омут головой: необходимо выразить это словами… она должна это почувствовать… должна знать… Но что-то роковым образом удерживало его. Сомнение в ней, сомнение в себе, боязнь быть отвергнутым, боязнь ответного чувства. Вдруг она подняла голову, чуть придвинула к нему лицо:
– Ну вот, взял да испортил мне сегодняшнее доброе дело. Хорошо, что он не заговорил!
– Какое это?
– Хотелось весь день не портить тебе настроение.
– Не люблю последние дни перед отъездом.
– Но ты же вернешься, когда…
– Сомневаюсь. Да и все равно мне будет недоставать моей идеальной спутницы.
Она опять улыбнулась, будто столь лестная оценка в реальности была такой же необоснованной, как и его самоуничижение; взглянула на часики – раз, потом еще раз: он отметил это, отстранение анализируя ее поведение, – и использовала его комплимент, чтобы доказать свое земное несовершенство:
– Мне нужно перед обедом принять ванну и вымыть голову… пыль ужасная.
– И мне тоже.
