– В Египте я почувствовал, что впервые в жизни бегу не от чего-то, а к чему-то. Я не питаю иллюзий, Джейн. Я знаю, что нам с тобой придется разбираться со множеством недопониманий и недоразумений. Если бы ты только поверила, что я, со своей стороны, готов к беспредельному терпению. Сочувствию. Любви. Да как хочешь это назови. Я хочу писать, но ведь писать я могу где угодно. Просто я хочу быть рядом с тобой. Вместе с тобой. Где бы ты ни была. Даже если там будет не лучше, чем здесь. Лучше так, чем никак. Чем вообще не пытаться. – Он замолчал, дав тишине продлиться. Но Джейн, казалось, была в плену тишины еще более глубокой. Дэн снова заговорил, не так настойчиво. – На самом деле, я вижу всего два возможных объяснения. Первое – что прежнее физическое взаимопонимание между нами ничего больше для тебя не значит. В этом случае я, разумеется, умолкаю. С такими вещами не спорят.
– А второе?
– Второе означало бы, что ты точно так же в бегах, как, по твоим словам, и я. Бежишь в ином направлении, но никак не более честно.
– Куда же?
К мысли, что можно исправить то, что плохо у тебя внутри, пожертвовав всем ради социального самосознания… помогая обездоленным. И так далее и тому подобное. В пользу моего решения говорит хотя бы то, что оно бьет в самую точку, потому что я в своей жизни по-настоящему предал только две вещи, те, к которым у меня был хоть какой-то талант. Владение словом и истинную любовь к другому человеческому существу, для меня – единственному на свете. – И он добавил: – Вину за второе предательство мы несем оба. – Странным образом, тем более странным, что он уже знал, что собирается сказать, к нему вдруг пришло воспоминание об анданте, далеком, медленном, бесконечно прерывающемся анданте из вариаций Голдберга, его паузы, его тишина и то, что крылось за нею. – Ты убила что-то в нас троих, Джейн. Конечно, не подозревая, что делаешь, и, конечно, «убила» – недоброе слово. Но ты сделала так, что иной выбор, иное развитие событий стали невозможны. Мы до сих пор окружены тем, что ты сделала тогда с нами. Мы все еще где-то там.
Его последняя резкость явно поразила ее, убила малейшую надежду на то, что можно удержать разговор в каких-то рамках. А Дэн продолжал:
– Не могу простить тебе ту аналогию с тюрьмой, о которой ты говорила. Я бы предпочел, чтобы ты прямо сказала, что не доверяешь мне. Это было бы по крайней мере честно.
Она слегка откинулась назад и снова помотала головой:
– Мне вовсе не нужно искать кого-то, кому я не доверяю. Достаточно заглянуть внутрь себя.
– Мне кажется, вся разница между нами в том, что в тебе есть что-то, чего я не понимаю. И я просто счастлив, что это так. А я для тебя вроде зверюшки в клетке. Легко табличку навесить.
– Ты умеешь жить с собой в ладу, Дэн. Я – нет.
– За это мне полагается черный шар?
– Это несправедливо.
Он опустил глаза и иронически усмехнулся:
– Ну и пусть. Мне это по традиции прощают. – Но даже этот его призыв к меньшей серьезности не был услышан. Дэн почувствовал, что она отдаляется, уходит, не только от него, но от настоящего времени, в те годы, когда они еще не знали друг друга, во времена вечного непрощения, нежелания слушать. Он сказал мягко: – Может быть, вся разница между нами в том и состоит, что только один из нас любит любовь.
– В состоянии верить в любовь.
– Господи, речь ведь не о святом причастии. Веры не требуется. Как и отпущения грехов. – Джейн молчала. – Мы оба – существа несовершенные, Джейн. Эгоист и идеалистка. Не воплощение Платоновой мечты. Но это вовсе не означает, что мы не можем много дать друг другу. – Она не произносила ни слова. – Тогда ничего не остается, как вернуться к физической стороне дела.
Он понимал, что она охвачена паникой, несмотря на неподвижность позы, на застывшее лицо; мысленно петляет, запутывает след, пытается ускользнуть.
– Твои слова ставят меня в очень трудное положение.
– Тогда я попробую его облегчить. Я скорее предпочел бы, чтобы все объяснялось чисто физическими причинами, а не тем, что ты, как мне кажется, имеешь в виду.
Дэн чувствовал, что она взвешивает возможности, видит в его словах некий выход; это послужило ему доказательством, что дело в чем-то другом. Наконец она подняла голову, но смотрела на противоположную стену.
– В Асуане я часами лежала без сна. Если бы я ничего такого не чувствовала, я не говорила бы о тюрьме.
– Бог ты мой, да в чем же тогда дело?
– Может быть, как раз в Боге. Как ни странно.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Что-то же заставило меня на следующее утро обрадоваться, что ничего не произошло. – Она помолчала. – Я знала, что надо будет тебе лгать. Потому что причина была бы не та.
– Тогда почему же?
Она молчала, по-прежнему не испытывая желания говорить, но поняла, что от ответа не уйти.
– У тебя такой богатый сексуальный опыт, вряд ли ты можешь представить себе, что это значит для человека, у которого такого опыта очень мало. Как бережешь воспоминания о том немногом, что у тебя было. Вот единственная причина, почему я не решилась прийти тогда. Зная… – И она снова умолкла.
– Зная что, Джейн?
