История свидетельствует, что любой офицер России уже по своему положению был дворянин. Более того, первый офицерский чин давал обладателю потомственное дворянство. Правда, эта планка все время поднималась: с 1845 года потомственное дворянство давал чин майора, с 1856 года — полковника. Остальные офицеры обладали только правами личного дворянства. Согласно данным Военного министерства на 15 мая 1895 года, более половины (50,8 %) офицерского корпуса составляли потомственные дворяне, около четверти (22,1 %) — личные дворяне[19].
Но число потомственных дворян было неодинаковым в различных родах войск: наибольшим оно было в гвардейской кавалерии, служба и жизнь в которой была по карману лишь аристократам. Корпус армейских офицеров представлял собой в этом отношении прямую противоположность гвардии: доля потомственных дворян в нем была значительно меньше, а доля выходцев из крестьян и мещан возрастала. К 1895 году офицеры — выходцы из крестьян составляли 5,9 процента, а из мешан — 6,9 процента[20]. А если приплюсовать 30,3 процента разночинцев[21], пополнивших корпус армейских офицеров, то становится ясным: офицерский корпус с допуском в его ряды разночинцев и лиц других сословий потерял социальную монолитность, утратил сословный характер.
Эволюция сословного состава офицерского корпуса была закономерна. Небезынтересно здесь мнение английского ученого А. Дж. Тойнби, объясняющего ломку сословных перегородок в любом обществе в любую эпоху. Он считает, что каждый класс поддерживает свою численную силу не только естественным ростом, но и рекрутированием представителей из низших слоев; высший класс, которому некуда больше расти, «освобождает постоянно места для представителей низов и сходит с социальной лестницы в третьем и четвертом поколении». Рекрутированные из разных сословий в класс дворянства офицеры вносили в общественную психологию своей корпорации новые веяния, присущие только им, обогащаясь одновременно ценностями тех, к кому пришли.
Поэтому в армии царской России в конце XIX — начале XX века имели место случаи, когда даже среди генералитета были выходцы из небогатых слоев общества, в том числе и будущие вожди Белого движения — М. В. Алексеев, J1. Г. Корнилов, А. И. Деникин и другие.
Вместе с тем, отметим это особо, демократизация корпуса офицеров отнюдь не сняла проблему социального происхождения. Подтверждением может служить неравномерное положение гвардии и армии. Первая, как известно, комплектовалась, в подавляющем большинстве, из привилегированных слоев. Ко времени русско-японской войны чин полковника в гвардейской артиллерии получали в среднем на 27-м году службы, а в армейской — на 33-м. Подобные деформации вызывали недовольство армейских офицеров.
Приходится констатировать, что не все было благополучно и во взаимоотношениях офицеров Генерального штаба (армейская элита) с войсковым офицерством. Об этом вспоминает, в частности, последний дворцовый комендант Николая II В. И. Воейков. Он пишет, что строевые офицеры не чувствовали симпатии к «черному войску», как они называли офицеров Генерального штаба главным образом из-за их «надменной манеры держать себя».
В конце XIX — начале XX века армия стала все более демократизироваться и подвергаться революционным влияниям, несмотря на традиционную аполитичность офицерского корпуса и усиление репрессивных мер. Например, военнослужащим запрещалось участвовать в политических организациях. Военнослужащие, в том числе и офицеры, были лишены права участвовать в выборах в Государственную думу. За «политически неблагонадежными» устанавливалось негласное наблюдение. Однако полностью оградить армию от влияния революционно-демократических идей
Катализатором роста революционизирования армии стало поражение царизма в Русско-японской войне. А. Н. Куропаткин, ознакомившись с настроением войск, находящихся в Маньчжурии, зафиксировал в своем дневнике удивительно меткий вывод: офицерский состав и нижние чины «возврата к прошлому не желают». Этот вывод Куропаткина подтверждается небезынтересной публикацией в большевистской газете «Вперед». В заметке «Харбин» приводятся слова боевого офицера:
Способствовало росту революционных настроений и то, что войска стали все чаще привлекаться
