– Зачем ты на самом деле приехал сюда, Артур? – Голос Стреттона уже не дрожал, как не дрожала и рука, когда он поднес к губам бокал с виски. – История с паспортом – пустая выдумка.
– Что ты, дружище!
– Ты уже бывал здесь в мое отсутствие.
– Да как тебе такое в голову могло прийти?
– Ты не спросил у меня дорогу.
Стреттон был уверен, что замечание поставит Крауча в тупик, но снова ошибся, недооценив приятеля.
– Ты прав, Деннис: признаюсь, что утаил правду, – но то была ложь во спасение. – Он осушил бокал. – Я уже говорил, что чертовски скучал по тебе, старина, но пока Леони была жива, не мог даже думать о том, чтобы как-то сблизиться. После ее смерти до меня дошел слух о твоей болезни, и я догадался, что тебя подкосило, вот и задумал убедиться, что у тебя все в порядке.
Крауч прибег к своему испытанному приему: пустился в объяснения, которые невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, – хотя в действительности наверняка тайно злорадствовал, узнав о болезни Стреттона.
– И каковы же твои впечатления?
– Скажи, если я могу как-то тебе помочь… готов исполнить любую твою просьбу.
– Спасибо, Артур: действительно можешь. – Выражение лица Крауча рассеяло последние сомнения Стреттона и вызвало презрительный смех. – Не волнуйся: взаймы просить не стану, – просто хотел бы услышать правду о Леони. Для меня многое стало бы ясным.
Крауч неопределенно пожал плечами, будто просьба старого приятеля его смутила, потом подлил себе виски, явно затягивая паузу, и злорадно подумал: «Значит, тебе больно вспоминать о Леони? Ну, сейчас будет еще больнее!»
– Боюсь, правда не была тайной для большинства наших знакомых. В ней нет ничего зловещего. Просто мы с Леони невыносимо наскучили друг другу. К несчастью для нас обоих, ее религиозные убеждения сделали развод невозможным.
Стреттон почувствовал, как кровь шумит в ушах. Его загубленное изобретение и все разочарования, все злосчастья последних лет, как реальные, так и воображаемые, в которых он винил Крауча, слились в этот миг воедино в трагической фигуре Леони.
– Значит, ты разрушил ее жизнь, даже не получив никакого удовольствия?!
– Горько признаваться в этом, старина, но не суди меня слишком строго. И не стоит преувеличивать. Не все было так плохо. Мы провели восхитительный медовый месяц…
– Довольно!
Резкое слово хлестануло как плеть, и Крауч слегка встревожился – кто бы мог подумать, что его проделка окажется столь успешной?
– Думаю, мне лучше уйти, Деннис. Не следовало нам говорить о Леони: к чему ворошить прошлое? Но ты сам настаивал, тебе хотелось услышать правду.
– И продолжаю настаивать. Что ты наговорил ей обо мне? Какую грязную ложь выдумал? Что заставило ее отшатнуться от меня как от прокаженного?
Крауч поднялся, поставив на стол бокал с недопитым виски.
– Я ей не лгал, даже не приближался к ней, пока она тебя не бросила.
Вскочив, Стреттон преградил ему путь к двери. И вновь повторил вопрос, который неотвязно преследовал его последние семь лет:
– Ответь, какую грязную ложь обо мне выдумал, и ты уйдешь отсюда. Тогда мы никогда больше не увидимся.
– Я уже объяснил…
– Ты, мерзкая крыса, все равно скажешь мне правду, даже если придется ее из тебя выдавить! – Схватив за горло, Стреттон швырнул Крауча в кресло и навалился сверху, прижимая голову поверженного врага к подлокотнику. – Ты измыслил какую-то гнусность, иначе Леони захотела бы объясниться со мной: только для этого она и была тебе нужна. Отвечай – или задушу! Говори, мерзавец!
Задушить не задушил, но шею Краучу он сломал.
Стреттона охватило смятение: пытался вырвать у Крауча признание, а тот почему-то так ничего и не сказал. Но какая-то часть его существа отчаянно желала убить этого мерзавца хотя бы за то, что он заявил, будто Леони наскучила ему уже после медового месяца.
Стреттон поднялся на ноги и замер, пытаясь выровнять дыхание, глядя на мертвое тело, обмякшее в кресле:
– О господи! Я совершенно забыл о проклятой собаке!
«Безоружному не совладать с этой свирепой тварью», – снова мелькнула мысль, и опять зашумело в голове: почудилось, будто из холла доносится топот лап мастифа. А что, если входная дверь осталась открытой? Он не помнил.
«А вдруг пес увидит хозяина в окно и высадит стекло?»
Схватив с пола коврик, Стреттон прикрыл им труп, метнулся к переднему окну и внимательно оглядел сад: вроде все тихо, никого и ничего, потом перешел к боковому окну, переступив через ноги мертвеца.
«Попробую заглянуть в машину».
Салон казался пустым – то ли чудовище исчезло, то ли свернулось на полу. Стреттону пришлось встать на стопку книг, чтобы разглядеть получше. Пса там не было: видно, бродит вокруг дома, ждет хозяина, или сидит в холле, под дверью гостиной.
Гул крови в ушах разрастался, страх и воспаленное воображение придавали ему сходство то с тяжелым стуком лап, то с грозным рычанием пса. Стреттону то мерещилось, будто мастиф скребется в дверь, то слышалось, как хрустит ветками в саду, карабкается вверх по лестнице.
Ружье, с которым изредка охотился на диких уток, хранилось в спальне наверху, но как туда пробраться?
