– Джинни сама виновата. Вы же знаете, какая ужасная погода стояла вчера: мокрый снег, резкий восточный ветер. Но она все равно ушла, хотя не нуждалась в деньгах. Я сказала, что опять начнется кашель. Так и случилось. Утром бедняжка совсем разболелась. Я испугалась, что случится что-нибудь плохое, и вызвала доктора, а он сразу увез ее в госпиталь «Метрополитен».
Уэйкеринг поехал в госпиталь и заплатил наличными за перевод Джинни из общей палаты в отдельный бокс и за доступный комфорт. Заодно выяснил, что температура уже спала и, возможно, на следующий день больную можно будет навестить. Не спросив настоящего имени посетителя, сотрудники госпиталя тактично называли его мистером Смитом. Здесь давно привыкли к анонимной заботе о подобных пациентах.
На следующий день, когда машинистка собралась на ленч, Уэйкеринг попросил купить дюжину красных гвоздик. Сам он всегда оставался на перерыв в офисе, обходясь кофе и сандвичем. В три часа, подписав все письма, Хью объявил, что уходит до завтра, и взял цветы. Оберточная бумага оказалась мокрой и грозила порваться, поэтому он прихватил один из плакатов с изображением миссис Хеммелман и ее злостно оклеветанной собаки, поскольку плакат был сухим, и, сложив вдвое, обернул им красные гвоздики.
В госпитале его проводили в кабинет старшей медсестры, где в сочувственных выражениях та сообщила, что Джинни скончалась. Далее последовало объяснение причин внезапно наступившей смерти, однако Уэйкеринг ничего не услышал, потому что вышел прежде, чем медсестра успела заговорить о цене похорон, воскликнув на ходу:
– Скончалась! Спасибо!
Похороны Джинни его не интересовали, как никогда не интересовала и сама Джинни. Он безнадежно запутался в собственной сказке, для которой образ далекой возлюбленной был лишь сырьем.
Он шел, не сознавая, куда направляется. Только что безжалостно разрушилась новая светлая мечта. Теперь уже незачем строить там, где другие разрушали. Никто не напишет о нем как об одном из величайших любовников в истории человечества. Он умрет тем же, кем жил, – скромным адвокатом с небольшой практикой, мужчиной, так и не сумевшим найти свою женщину.
Горячие слезы разочарования и жалости к себе капали на красные гвоздики, призванные стать символом возрождения падшей Джинни Рутен. Глубокая трагедия затмила реальную жизнь, а взамен подарила безмерное великодушие. Уэйкеринг простил всех сразу и в первую очередь Брайдстоу. Огромное чувство исключало ревность. Знать все и все простить. Сейчас он расскажет Катберту о печальном конце Джинни Рутен, бывшие друзья обнимутся и утешат друг друга.
Ведомые подсознанием, ноги принесли Уэйкеринга к офису Катберта Брайдстоу. День уже померк. Зажглись фонари, и внезапно перед глазами возникла фотография нелепой миссис Хеммелман с ее невоспитанной собакой, приклеенная к заднему стеклу машины брокера, только что поданной работником гаража. Хозяин должен был выйти с минуты на минуту.
Уэйкеринг открыл дверь и устроился на заднем сиденье. Джинни сама сказала, что незачем винить беднягу Катберта. Дружба может остаться такой же, какой была двенадцать лет назад. Хью отлично помнил тот летний вечер, когда познакомил Джинни с Брайдстоу. Они случайно встретились в Риджентс-парке. На Джинни было легкое летнее платьице, так что сквозь тонкую ткань просвечивала прелестная фигурка, и в руке она держала цветок – красную гвоздику. Так совпало, что и сейчас у Хью были красные гвоздики, которые он намеревался показать Катберту.
Что машина уже не стоит, а движется, Уэйкеринг понял только в момент резкого торможения, когда ярко вспыхнул верхний свет.
– Убирайся из машины, а то буду стрелять!
Катберт Брайдстоу повернулся, и Уэйкеринг увидел у него в руке револьвер.
– Катберт! Это же я, Хью! Неужели не узнаешь?
– Проклятье, действительно! – Брайдстоу спрятал револьвер в правый карман. – Но какого черта ты все это время молчал? Я только что тебя заметил.
– Прости, пожалуйста. Это из-за шока. Должно быть, немного задумался. Катберт, нам нужно поговорить. Позавчера я встретил Джинни.
– Джинни? А, Джинни Рутен! Совсем забыл. Поедем в клуб – там обо всем и расскажешь. Здесь совсем близко, минут десять, не больше.
Пока ехали в клуб, Уэйкеринг без остановки лихорадочно болтал:
– Знаешь, твой офис расположен почти напротив моего! А твоя подруга миссис Хеммелман – моя клиентка. Все это время я старался держаться в стороне, так как думал, что вы с Джинни женаты.
Он не собирался говорить так прямолинейно. Получилось немного агрессивно, а ведь хотелось вести себя по-дружески великодушно.
– Прошло столько лет, Хью! – Брайдстоу понял, что с приглашением в клуб поторопился, и, остановившись, сухо осведомился: – Как она поживает?
– На днях встретил ее у ворот тюрьмы Холлоуэй, где бедняжка просидела шесть месяцев за кражу. Полагаю, стала проституткой.
– Хм! Признаюсь, что огорчен, но не удивлен. Полагаю, впрочем, что несу некоторую теоретическую ответственность за такой поворот ее судьбы. В чем же заключается предложение, Хью?
– Никакого предложения нет. Сегодня утром Джинни умерла.
