— Тогда позвольте спросить напрямую: зачем вам всё это? Зачем связываться с нами? — До Тхи Чанг пристально смотрит на собеседника. — Любой теневой бизнес — теоретически, повышенные риски, вы это понимаете не хуже меня. И если уж мы ввязываемся в авантюру вместе, я хочу чётко понимать вашу мотивацию. Почему вместо того, чтобы перебраться в тёплые края, вы предпочитаете остаться тут, на передовой? Вместо того, чтобы наслаждаться жизнью где-нибудь на пляже, вы сознательно выбираете борьбу в окопах?
Ван Мин Тао долго молчит, задумчиво глядя куда-то поверх наших голов. Потом медленно поднимается, подходит к окну и несколько мгновений невидяще смотрит на раскинувшийся внизу город:
— Потому что я люблю свою Родину. И хочу наглядно показать этим мерзавцам, что Китайская Народная Республика создавалась как государство рабочих и крестьян. Это закреплено в нашей конституции, в первой же статье. Я сам был и крестьянином, и рабочим. Да что там — я и сейчас рабочий на своём предприятии.
— Ни в одном из доступных источников я не нашла упоминаний о вашем трудовом прошлом. Вы держите это в секрете?
— У меня нет секретов, просто я об этом не кричу направо и налево. У нас, как и на многих японских предприятиях, каждый руководитель обязан регулярно стоять у станка наравне с рабочими. Я не исключение.
— Звучит интересно.
— Эти люди намекнули, что я пойду по стопам Джека Ма. Но при всём моём уважении к нему, он никогда не был настоящим пролетарием. Он интеллигент, технократ — кто угодно, но не рабочий. И никогда им не был. А я — другое дело! И я считаю, что сейчас в нашей стране настали времена, когда государство, созданное для рабочих крестьян, по факту начало этих самых рабочих и крестьян грабить — например, меня. Я против. Это неправильно, так не должно быть.
Вьетнамка озадачивается.
— Вот скажите, — продолжает Ван Мин Тао. — Если я сейчас приду в ЦК, да хоть в тот же самый отдел, который меня трамбует, и спрошу, у кого из них за плечами хотя бы три года реальной работа на заводе — много ли рук поднимется?
— Хм. Не могу утверждать, что имею представление о кадровом составе вашего ЦК.
— Зато я имею, ни одной! А у меня, для начала, четыре года горячего стажа в литейном цеху. Вот с этими руками, — он выразительно растопыривает пальцы, — я в молодости добросовестно постоял на плавке возле печи. И не только возле неё.
— Я слышала, что власти Китая крайне нетерпимо относятся к любой критике, — осторожно замечает До Тхи Чанг, не сводя с китайца внимательного взгляда.
— Ещё бы! — зло усмехается бизнесмен. — У нас целый букет статей за так называемый «саботаж». В обычных случаях дают от трёх до десяти лет тюрьмы, но для особо злостных вредителей предусмотрено и пожизненное, и даже высшая мера. Про конфискацию имущества вообще молчу. Но знаете что? Я уже достиг определённого положения и финансовой независимости. И падать на социальное дно, превращаясь из уважаемого бизнесмена в тюремного заключённого, не собираюсь. Назло им не стану из миллионера нищим!
Мы с До Тхи Чанг обмениваемся красноречивыми взглядами. В словах и поведении бизнесмена явственно сквозит что-то мальчишеское, азартно-безрассудное. Ему словно на пятку наступили. Угадывается какая-то застарелая детская травма.
— Я уважаю ваше решение, но вы согласны, что у вас сейчас преобладают скорее эмоции, нежели холодный расчёт? Это расходится с вашими личными интересами, для начала. Я намного моложе, — вьетнамка ведёт рукой от горла к пупку, — поэтому не могу советовать как товарищ. Пожалуйста, услышьте меня как мужчина неглупую женщину: вы сейчас идёте не по пути наименьшего сопротивления, затевая со мной расширение моего достаточно своеобразного бизнеса за ваши деньги и риски, которые вы тоже полностью принимаете на себя. Будь я аферисткой, я бы с удовольствием вцепилась в ваши десять миллио…
— Плевать, — отмахивается бизнесмен. — У меня отбирают всё, что я создавал годами собственными руками. Это всё равно что у крестьянина захапать взращенное им пшеничное поле, а потом удивляться, почему он вместо того, чтобы покорно передать урожай, вдруг решил податься в свиноводы и выращивать кабанчиков в другой деревне. Свинью можно вырастить за полгода! И никакой ты уже не раб чужой алчности, а свободный фермер! Тьху, опять сорвался на эмоции… вы правы…
— Господин Ван, — вклиниваюсь в разговор повторно, — а можно узнать, как конкретно вы планируете действовать дальше? Ну, чтобы я тоже понимал, во что ввязываюсь. Всё-таки это дело и меня где-то касается.
Бизнесмен резко поворачивается ко мне и несколько мгновений буравит колючим взглядом, словно оценивая, насколько мне можно доверять:
