Посетители, наполнявшие избу, сдержанно улыбаются. Иван тоже смеётся и молча отвешивает чтецу низкий поклон в знак того, что в сказке никакого вранья нет, а всё сущая правда, и что он не в обиде на острословье.
— «У нашего князя огромный хором — на трёх саженях со двором, два кола вбиты да бороной покрыты. В широкие двери лазают звери, в окошки скачут кошки. В доме приволье, вода в подполье». Правда?
Иван опять кланяется чтецу.
— «Наш князь хоть и не очень здоров, зато имеет шесть коров. Была корова Пеструха, да корову отнял урядник Петруха; да у соседа корова бура, да корова когда-то будет; да коровку даст тесть, ещё бы одна, вот и станет шесть». Правда?
Хохот разносится по избе. Иван стискивает зубы, кивает чтецу:
— Ври, да знай меру, — и достаёт кошелёк, чтобы откупиться за невесту.
Но чтец, спрятав блюдо за спину, под общий смех продолжает:
— «Есть у князя три лошадки, откормлены и гладки: лошадь пегая, чорт знает, где бегает; да лошадь чала — голову напрочь откачала; правда, ещё бурый меринок — совсем без ног, — под гору вон из хомута, в гору лупят в три кнута». Правда?
Иван хмурится и снова говорит:
— Ври, да знай меру.
— Не любо — не слушай, а говорить правду не мешай, — быстро отвечает чтец и, заглянув в грамотку, принимается отчитывать новобрачную «княгиню»: — Ну, теперь, к слову да к месту, всё обскажу про невесту. У нашей Дарьи именья — пять возов каменья, воз поленья да сундук веретён, оглоблей пригнетён. А одёжи-то, одёжи — две рогожи да праздничный куль!
Иван протягивает руку с зелёненькой бумажкой — трёшником на водку баланьинским мужикам, но чтец отстраняет подачку и, показав на невесту, ухмыляется:
— За такую тетёрочку пожалуйте пятёрочку! Невеста у нас настоящая, дюже работящая. Люди пойдут траву косить, а она — хлеба просить, люди — грести, а она — себе косу плести. Люди — жать, а она — на меже лежать; как ноги сожмёт, глядишь, и полосу сожнёт…
— Хватит! — не вытерпев, кричит Иван, не дожидаясь, когда кончит чтец; красноречие которого кажется неисчерпаемым.
— Хватит! — повторяет он и добавляет к трёшнице два серебряных рубля, в карман суёт опустевший кошелёк.
Свадьба продолжается своим чередом.
— Не люба мне твоя Дашка-коротышка, — откровенно признаётся однажды Алексей Турка Ивану, — не умеет она ни печь, ни варить, ни с народом говорить. Поздороваешься, а она: «гы-гы-ы!», отвернётся и рот ладонью прикроет. Какая-то она из-за угла мешком богом битая.
— Не тебе с ней жить, — нехотя, с обидой, говорит Иван, но мысленно соглашается со своим приятелем: «Верно, она не такая, как другие, вроде чумовата, — так это оттого, что она долго в девках сидела».
— Стряпуха из неё — что из коровья хвоста подмётка: то перепечёт, то недопечёт, — жалуется Додон, вмешиваясь в этот разговор. — Под носом кулаком трёт, как Терёшка. Отучи её, Иван, от этой привычки, со стороны смотреть неловко.
— Зря ты послушал тогда Копыта, разве он чего понимает в бабьем деле? — заключает Турка и не глядит на Ивана.
Тошно Ивану слышать такие разговоры и поздно теперь думать, что в выборе невесты он действительно промахнулся.
Терёша подрастает, становится догадливее, начинает понимать беспокойство отца. Вот и сейчас, подслушав его разговор с Туркой, он спрашивает:
— Тятя, кто она мне, мама или коротышка?
— Мама, конечно, — безразлично говорит отец.
— Зови коротышкой, — поправляет Турка, — больно будет добро.
— Коротышка! Коротышка! — громко и весело выкрикивает Терёша.
Дарья приходит в избу и, узнав, что Турка так обучает Терёшу называть её, сердито фыркая, набрасывается на Алексея:
— Ты чему парня учишь? Надо, чтоб я ему уши оторвала? Какая я коротышка? Твоя Глуханка чем меня лучше? Меня никто так в Баланьине не обзывал.
Терёше достаётся пинок, Иван косится на Дарью, но, не говоря ни слова, ковыряется у себя за верстаком, не желая производить шума из-за пустяков. Турка ворчит:
— Подумаешь, какая королева-принцесса! Да у нас в деревне ни одной бабы без прозвища нету; не взыщи уж, а тебя тоже прозовут. А Терёшку не обидь. Смотри, я знаю Ванюхин характер: он молчит-молчит, да как двинет…
Дарья кажется Ивану совсем иной. И ростом ещё ниже, и подбородок отвис, как рукавица, и губы раскисли, вот-вот слюна потечёт по ним. А её неряшество и дурной нрав совсем сбивают Ивана столку. А тут ещё Турка, друг несомненный, посмеиваясь, возьмёт да и скажет:
— Знаешь, Иван, что я заметил?
— Чего, Алёша?
— Во всей Попихе только на одну твою бабу Орлик лает.
— Ну тя к чорту, насмешника, — отвечает Иван без всякой злобы, — и не говори лучше, не тревожь сердца…