— Так вот я и говорю, — поясняет староста, — есть такой закон, и ты, как мужик самостоятельный, твёрдый, подходишь под этот закон.
— Насчёт хуторов? — оживлённо интересуется Михайла.
— Да, закон этот исходит от главного министра Столыпина и утверждён самим государем.
— Так, так, какая же льгота? — настораживается и вникает в суть старостиных слов Михайла.
— Можешь, скажем, ты выделиться всем своим хозяйством на лучшую землю в один усадебный участок. Сейчас у тебя земли много, она вся вразброс, а тут только пожелай быть хуторянином — и я тебе окажу полное содействие. Согласно закону всю землю твою сведу в один участок. Живи тогда, как барин.
Михайла, подумав, отвечает:
— Вышел бы я на хутор, да одного боюсь: народ стал отчаянный. Задень кого — не взлюбится; одного-то на отшибе возьмут да и подожгут, а то и кокнуть могут…
Клавде не хочется, чтобы опекаемый сиротинка выбился из её рук. Часами она просиживает с Терёшей, читает ему полушопотом молитвы, заставляя повторять за ней непонятные слова: «Яко спаса родила еси душ наших». Терёша послушно твердит, быстро заучивает и быстро забывает короткие молитвы. Знает Клавдя, что детская молитва до бога самая доходчивая. И Клавдя придумывает к коротким молитвам длинное добавление.
Сначала идёт поминовение усопших:
— Помяни, господи, тятю Ивана, маму Марью во царствии твоем, дедушку Александра и бабушку Александру, прадеда Кондратия и всех сродников. Дай, боженька, здоровьица опекуну дяде Михайле и опекунье тётке Клавдеюшке. Дай, боженька, здоровья, счастья-талану Михайловым деткам: Енюшке, чтобы никогда его в острог не посадили и в солдаты не брали, девицам — Полинарье и Марье — пошли, господи, богатых женихов. Сохрани, господи, у опекуна скотинку от падежа, хозяйство от грабежа и дом благодатный от огня…
Утром и вечером, молясь на тусклого спасителя, Терёша твердит это незамысловатое прошение к богу. Михайле любо Клавдино наставление и Терёшино послушание.
Однажды Терёша читает по памяти Клавдии «канон» перед сном в присутствии Алексея Турки. Тот заливается смехом и, показывая на Терёшу заскорузлым пальцем, говорит Клавде:
— Ой, умру, ей-богу, умру! — надрывается, кашляя.
Терёша стоит в недоумении, опустив руки; он растерянно смотрит то на икону, то на Турку. Наконец Турка перестаёт смеяться и говорит:
— Эх, Клавдя, Клавдя! К чему эти твои выдумки? Чего ты парнишке голову морочишь? На его молитвах хочешь в рай въехать? Держись крепче, а то вывалишься. Ну и, попал Терёша в руки! Ничего, подрастай, голубчик, в попы не попадёшь, человеком будешь. Знают чудотворцы, что мы не богомольцы…
Михайла не вытерпел, вскочил с места, закричал:
— Ты не гляди, Клавдя, на Туркины насмешки! На том свете с тебя спросится. Терёшку-то знай просвещай, на пользу пойдёт.
Просить об этом Клавдю не было надобности, она и без того щедро и без устали набивала детскую голову однообразными скучными нравоучениями. Вот и сейчас, как только ушёл от них Турка, она стала долго и терпеливо разъяснять Терёше, где находится рай и что он собою представляет.
— А сколько вёрст до рая? — спрашивает тётку Терёша. — Журавли туда могут долететь? Они всех выше летают.
— Вёрсты туда не меряны, — отвечает Клавдя, — ни журавли, никакие птицы туда не летают, да бог их туда и не пустит.
— Почему не пустит?
— Нельзя их, дитятко, в рай, они там всё лоно загадят. И опять же на земле без птиц нам невесело будет. А в раю свои птички, с человечьим ликом и поют «иже херувимы».
— А какое это самое лоно?
— Лоно? — Клавдя, подумав, поясняет: — Это такая бархатная, с цветами, постилка во весь рай. На лоне детские души играют, наслаждаются хорошей жизней…
Терёша слушает Клавдю и соображает, что действительно в раю неплохо. Но ему непонятно, как это рай на небесах держится.
— Рай, дитятко, держится высоко-высоко, на воздусях, — поясняет Клавдя, — выше облаков, на седьмом небе, там, где солнышко. А солнышко — это и есть богово лицо. Потому на него и, смотреть долго нельзя грешным людям.
— У-у, как высоко! А кто там, в раю, бывает? — не унимается Терёша. — Тятя с мамой там?..
— Как же, держи карман шире! — вмешивается Михайла. — Много тебе бога просить надо, чтобы Иван с Марьей туда попали.
— В раю праведники живут, ангелы там и бог стремя лицами, самый главный надо всеми, — отвечает Клавдя.
— А чего они там едят?
— Поди-ко, не редьку с квасом, духом божьим все сыты, — начинает злиться Клавдя. — Больно любопытен, всё-то тебе знать надо.
Терёша не замечает её ворчливого тона.
— А от духа божия вкусный дух, как от тёплого пирога, понюхаешь — и сыт?
— Дурак! — злится Клавдя. — Тебя учить — всё равно что дохлого лечить, никакого проку, всё по-своему переворачиваешь.
Они недолго молчат. Клавдя берётся за прялку, а Терёша лезет спать на полати, но ещё и оттуда исподтишка поглядывает на тётку и осторожно спрашивает, снова вызывая её на откровенный божественный разговор:
— А чего там растёт, в раю?
— Цветы разные, яблоки, ягоды всякие.
— Кислые или сладкие?
— Только сладкие.
— Эх, жаль, нельзя нашим попихинским ребятам туда попасть, — вот бы поворовали!