Через минуту Турка опохмеляется и угощает Терёшу пряниками.
При выходе из трактира, выбрав момент, когда хозяйка разговаривала с посетителями, Алексей тихонько и вроде полунамёком спрашивает, куда можно сунуть «вещичку», чтобы не заметили люди.
Смекалистая хозяйка показала на порожний чайник, кивнула:
— Сюда.
И, пока она отпускает посетителей, отвлекая их разговорами, Турка быстро и незаметно накрывает на подоконнике чайник полой пиджака и суёт гадюку. Затем он вежливо кланяется, благодарит и уходит.
На улице около трактира, у коновязи, закуривая, спрашивает Терёшу:
— Ну, как, Терёша, сыт?
— Спасибо, дядя Алёша, досыта накормился.
— Ну, вот и ладно, и, мне тоже как раз.
Он не успел докурить цыгарку, как из открытых окон трактира вырвался истошный, нечеловеческий крик. В буфете что-то упало, загремело. Кто-то, выйдя на улицу, насмешливо говорил:
— Хозяйка за буфетом упала, родимчик трясёт!..
Алексей, затоптав окурок, берёт Терёшу за руку:
— Пойдём-ка, голубчик, подобру-поздорову. Пусть Смольчиха вспоминает Туркину забаву…
Ворожея Пиманиха нехорошо нагадала Дарье. Раскинув карты, прошамкала:
— Копыто тебе не жених. Дом этот всякому гроб. Две смерти в новой избе были, третьей не миновать. Или саван себе готовь, или уходи, куда хочешь.
И стало Дарье по ночам чудиться: будто стук по углам разносится и хруст такой, как от костей в мешке. Не спалось ей и страшно думалось:
«Смерть караулит, уходить надо, пока не поздно».
Невдомёк было Дарье, что новая изба осадку даёт и, оседая, потрескивает. На счастье Дарьи, в начале второй её вдовства зимы подыскался жених — вдовец Василий Росоха. Овдовел он давненько, жениться не собирался и не стал бы жениться, если бы не несчастный случай, который и толкнул его посвататься к овдовевшей Дарье. Была у Росохи кляча, ездил он на ней ровно двадцать лет, возил богачам товары из города. Росоха старался хорошо заработать, клал всегда большие, непосильные для лошади возы и однажды, помогая кляче вытаскивать воз из буерака, от надсады приобрёл грыжу. А лошадь была, видно, слабее своего хозяина, надорвалась и подохла. Неделю горевал Росоха, потом узнал от людей, что Найдёнкова дочь Дарья Чеботарёва осталась вдовой, собирается выйти замуж, а в придачу она имеет Бурка — настоящую крестьянскую лошадь. Раздумывать Росохе некогда: жди ещё такое счастье? Как проведал об этом, так целую ночь Росоха и, не спал. Утром, ещё ни свет, ни заря, он пришёл к Найдёнкову, и вместе с ним отправились в Попиху.
У Дарьи проживал Копыто. У него были своя намерения — исподволь обжиться и стать хозяином. Вдруг, как назло ему, Росоха с Дарьиным отцом пожаловали в избу.
Входят оба, раздеваются, как у себя дома. Около шестка приветливо закипает вода в самоваре. За столом заводится разговор. Отцу стесняться нечего, он говорит прямо:
— Вот, Дашка, раз не посчастливило тебе, вдругорядь подвезёт, жениха я привёл. Смотри, полюбится ли?
— Раньше я не рылась в женихах, а теперь и подавно, — равнодушно отвечает Дарья, однако пристально осматривает гостя в лицо.
А Росоха, пощипывая усы, не сводит глаз с невесты, поддакивает:
— Вдова, так о чём же разговор, — знамо дело, такой товар не нарасхват.
Но тут Копыто не выдерживает. Сначала он свешивает с полатей босые ноги в синих полосатых домотканных портках; затем пересаживается на порог — и тут ему не сидится; прохаживаясь по полу, хочет сказать о Дарье что-то язвительное, чтобы отбить у новоявленного жениха охоту.
— Вдова, вдова, — передразнивает он Росоху, — а может не вдова? Может, и без мужа жила, да одна не спала, то тут как?.. Может, у других есть расчёты?
Неизвестно, что ещё хотел сказать Копыто и сказал бы, если бы Дарья молча не подошла к нему и не плюнула ему в морщинистое, небритое лицо. Росоха оказался находчив и не ревнив. Он отмахнулся от Копытовых слов, как от напраслины, и сказал, что ему об этом вовсе не хочется знать, и стал клонить разговор к тому, как бы вот сейчас посмотреть на лошадь, на Дарьино приданое.
И Копыто снова пытается уязвить Дарью и, Росоху.
— На ком же ты думаешь жениться? — спрашивает он ехидно. — На мерине или на Дарье?
— А это не тебя касается, — огрызается Дарья, после чего, накинув на голову тёплый платок, она ведёт Росоху и отца в придворок.
— Выходит, я лишний? — кричит им вслед Копыто.
— Как хошь, погодя увижу, а сейчас не гоню.
— Ну и баба сатана!
Сквозь щели придворка свистит зимний ветер, порошит снег, покрывая позёмкой притоптанную подстилку соломы. Бурко от холода жмётся в угол. Стоит он с закрытыми глазами.
Росоха, подойдя к лошади, проводит по хребту ладонью против шерсти.
— Худо кормишь, хозяйка, — вишь, хребет-то выставился.
— Никуда не езжу, оттого и кормлю так.
— Опять же в пазы продувает, — замечает Росоха, — надо было бы все дыры затыкать ещё с осени. Эх, баба, баба! Лошадь — ведь она тоже божья тварь: сорвётся — не вдруг справишь. Ну-ка выведем на волю, здесь темно.
— Можно и на волю.