В дождливый день, когда на гумнах приостановилась молотьба и люди с нетерпением ожидали ведряной погоды, чтобы убрать остатки урожая, неожиданно в Попиху прискакали три верховых продотрядника. Привязав лошадей к изгороди под окном Михайлы, они, стуча каблуками крепких солдатских сапог, вошли в избу. Поздоровались, не крестясь и не снимая фуражек.
— Кто здесь хозяин в доме?
— Я, — ответил, чуть растерявшись. Михайла на вопрос продармейца, опиравшегося на карабин, — чего угодно вашей милости?
— Ваша изба, кажись, самая большая в деревне, мы решили здесь провести собрание всех граждан обоего пола. Этот хлопец ваш? — спросил тот же товарищ из продотряда, указывая на Терёшу.
— Мой племянник, на воспитании.
— А чего его такого воспитывать? Жених-парень.
— Ну, называйте, как знаете, — робко согласился Михайла.
— А этот? — спросил другой продармеец, кивая на Додона.
— Он сам за себя ответчик.
— Ах, так, значит, вы тоже не член семьи, по найму работаете?
— Да так, шью сапоги да ботинки, а зарабатываю хозяину на поминки.
— Шутник, однако.
— Бог весёлых любит, — смело отвечал Додон и как-то по-свойски подмигнул продармейцу.
— Н-да! — протянул тот и обратился к двум остальным, стоявшим под полатями: — Кажись, мы сразу не туда попали. Как по-вашему: здесь проведём или у десятского?
— Можно и здесь.
Терёшу послали созвать всё взрослое население Попихи в Михайлову избу.
Мужиков, баб и подростков собралось более тридцати человек. Смуглый, черноусый продармеец объявил повестку дня:
— Во-первых — об излишках хлеба у кулаков, во-вторых — выборы комитета бедноты, в-третьих — выборы делегата на съезд комбедов… Возражений нет? Принимается. Слово по первому вопросу предоставляется товарищу из продотряда — рабочему сухонской фабрики «Сокол» Наумову.
Названный Наумовым продармеец полчаса объяснял попихинским гражданам, кого советская власть считает кулаком и почему отбирают у них хлеб.
Когда он кончил, Михайла скромно заметил:
— Сдаётся мне, что в нашей деревне таких нет. У меня вон сын где-то воюет, а может быть, как и вы, по хлебной части разъезжает…
Другие молчали, молчал и Алексей Турка, повесив голову и по-своему обдумывая, что надо сказать.
— Ну, так как? Нет у нас кулаков? — снова спросил проводивший собрание.
— Дозвольте слово сказать?
— Говорите.
Турка выпрямился.
— Есть! — и снова сел на лавку, надвинув себе на глаза затасканный картуз.
— Назовите тогда: кто они?
— Я-то назову, у меня духу хватит, а вот пусть другие назовут, — отозвался Алексей на предложение продармейца. — Я хочу, чтоб другие это сказали, а за мной дело не станет.
— Пожалуйста, граждане, говорите.
— Да как вам сказать, чтобы не соврать, — начал Миша Петух, — вот онамедни и я у себя за овином в яме нашёл пять мешков ржи. Я дальше своего брюха спрятать хлебец не мог бы, а вот кто ко мне в яму зарыл, — неизвестно. Поспрашивал-поспрашивал — хозяина не нашлось. Ну, тогда я эту ржицу и мочил и сушил, она вся в плесени, видно с прошлой осени была кем-то схоронена, так что и скотина её не ест. Пудиков двадцать в этом месте кто-то сгноил.
— Значит, есть у вас кулаки?
— Конечно, есть.
— Так. Кто ещё хочет слово взять?
Мужики и бабы переглянулись.
Алексея Турку подталкивали со всех сторон:
— Говори, ты у нас самый зубастый.
— Ладно, чем вас за язык тянуть, мой сам хочет говорить, — бойко проговорил Алексей. — Значит, кулак тот, кто спекулянт, тот, кто прячет и гноит хлеб, тот, на кого работает чужая, наёмная сила. В Попихе на шестнадцать домохозяев таких есть двое: Михайла Чеботарёв — раз, Сашка Приёмыш, Афонькин зять, — два. Почему они, а не я, скажем, не Петух и не кто другой? Потому, что на Михайлу работают двое — Додон и Терёшка — по сапожной части, а летом он ещё прихватывает чужую силу и на покос, и на жнитво, и на пашню, и на молотьбу. Так ведь?..
— Верно.
— А ежели покопаться, так и припрятанное у них кое-что найдётся.
Михайла не вытерпел, сорвался с места:
— А ты мне помогал наживать?
— Это не вопрос, не перебивай, дай говорить соседу! — оборвал Михайлу продармеец и, обратясь к Турке, спросил: — Как ваша фамилия, гражданин?
— Вы, товарищ, не поворачивайте внимания на наши фамилии. У нас победней которые, тех по-уличному прозвищами вечно кликают. Меня вот Туркой прозвали, будто я на турку похож. Этого вот — Петухом, за то, что, бывало, пьяный он запоёт песню и глаза закроет, что петух настоящий, а этого Сухарём величают, сами видите, почему — иссох, как солдатская вобла. Так и далее. Я не про то, про Афонькина зятя хочу сказать. Я человек прямой и таить не хочу, а от советской власти таить, от товарища Ленина, который с малых лет за свободу борется, я не в силах и не в интересах… Афонька и его зять Сашка Приёмыш по богатству не уступят Михайле. Они и поторговывают, краденое тишком перепродают. Излишки хлеба у них найдутся…
У продармейцев разговор по первому вопросу долго не затянулся. Послушали и записали: