Поездка в Москву мелькнула, как дивный сон. Давно ли, всего и суток не прошло, как он видел Москву. Ни конца у ней, ни краю. Большие каменные дома. Кремль. Шумные улицы. Звенящие трамваи с электрическими вспышками… И снова свой лесной Кадниковский уезд. Широк и разнообразен мир. Давно-давно Турке, со времён русско-японской войны, не приходилось примечать и ощущать такой необъятной широты…
Между тем, пользуясь отсутствием Турки, Михайла и Приёмыш пытались освободиться от хлебного обложения. Они обратились к адвокату, свезли ему много «керенок».
Низкорослый «защитник» с золотым пенсне на крупном носу мало обещал им утешительного. Однако два прошения на старой гербовой бумаге он им настрочил и вместе с жалобщиками сходил в волостной совет и вручил бумаги председателю продкома. Тот, не дочитав до конца, сказал:
— Даю сроку двое суток! — и красным карандашом перекрестил оба прошения.
Михайла набрался смелости, подошёл к председателю и спросил, куда можно обжаловать повыше.
— Повыше? — строго переспросил председатель. — Можете хоть на чердак лезть и жаловаться, хоть на колокольню. Но хлеб сдайте! На народном голоде большевики вам не позволят спекулировать.
Хлеб нашёлся. Три дня Михайла и Приёмыш по два раза с возами ездили в село. Ссыпали зерно на продпункт, в бывший никуличевский лабаз. Обозлённый Михайла не находил себе покоя. По ночам он не спал, бредил, ругался. За три дня до приезда Турки он решил расстаться с Терёшей.
— Легко сказать, а моему карману каково? — рассуждал Михайла. — Сто пятьдесят пудов! За этот хлеб сколько можно бы всякого добра выменять… А что будет, если и дальше так пойдёт? Мало им хлеба покажется — за имущество возьмутся, за коров, за кожи. Нет, спасибо. Додон сам ушёл воевать за эту самую власть. Посмотрим, что она ему даст. Уходи-ка и ты, Терёша, куда знаешь, чтоб и духу твоего не было около меня. Помощничек, нечего сказать, вместе с Туркой за горло готов взять. Кого? Родного дядю, опекуна…
Терёша молча собрался и ушёл. Поселился у Алексея Турки. Попрежнему продолжал работать, но уже не на опекуна, в котором ему не было теперь никакой нужды, а себе на пропитание. Кое-кто приносил чинить обувь, Алексей охотно уступал ему часть работы. А когда за верстаком делать было нечего, оба уходили на гумно молотить снопы. По вечерам Турка с удивительной страстью и неожиданной охотой брался за букварь, запоминал буквы и скоро с помощью Терёши научился читать заголовки в газетах. Во все комбеды газеты высылались бесплатно. В Попиху ежедневно поступали «Беднота», «Деревенская коммуна», «Красная газета» и «Петроградская правда». Иногда приносили бандероли брошюр и свёртки всевозможных плакатов. Туркина изба превратилась в читальню. Прокопчённые бревенчатые стены были сплошь заклеены красочными плакатами. Рядом с тёмными ликами икон, стоявших на божнице, Алексей, несмотря на возражения своей Анюты, приклеил тестом плакат с изображением тучного попа, сидящего за самоваром. Сгорбленный нуждой старичок и старушка в лаптях подают попу приношение — курочку и яйца. Над попом слова: «Все люди братья, — люблю с них брать я». По другую сторону божницы — «хлебный паук, кулак-мироед» сидит вразвалку на куче мешков. От кулака во все стороны тянется паутина. Внизу надпись: «Мне какое дело до голодных». Дальше вплотную плакат к плакату — призывные, агитационные: «Вперёд на защиту Урала!», «Грудью на защиту Петрограда!» и на фоне фабричных труб — боец весь в красном, показывающий пальцем на зрителя: «Ты записался добровольцем?». Этот плакат Терёшу наводил на мысль о том, что не пора ли и ему оставить Попиху и итти в военкомат, проситься в Красную Армию. Он чувствовал себя достаточно окрепшим и при случае мог похвастаться, что стрелял из Енькиной винтовки. Алексей одобрял Терёшины намерения, но уговаривал его подождать до весны. К весне Турка обещал по-настоящему осилить грамоту, уверял себя и Терёшу, что станет читать не по складам, а «вразбег», по-печатному и по-письменному.
Убоги и скудны были познания у Алексея Турки. Но, где умом, где чутьём, он понимал народную правду и правоту. Каждый раз, как только получал повестку на волостное собрание, Алексей брал с собою Терёшу. Оба шли в село и там с большим вниманием слушали приезжих агитаторов. Вникали в дела советской власти, чтобы потом у себя в Попихе проводить её линию. На своем незаметном посту Турка, как и тысячи других председателей комбедов, выполнял всё то, что требовалось для укрепления пролетарской диктатуры. Вместе с Терёшей он выявлял излишки хлеба у кулаков; помогал устанавливать продразвёрстку; собирал для красных обозов фураж. Скоро он и Терёша поступили в сапожную артель, в которую объединилось полтысячи кустарей из разных деревень. Члены артели, каждый у себя на дому, ремонтировали обувь для бойцов Северного фронта.
Неграмотное взрослое население своей деревушки Турка уговорил ходить по вечерам в школу учиться.