Неожиданно большим несчастьем навалилась на Попиху эпидемия тифа-сыпняка. Невидимкою гуляла болезнь по деревне, валила с ног и старого и малого. Первым слёг Афонька Пронин, за ним оба брата Менуховы. Заболели ребята Серёжка и Костька, прихватила болезнь и Турку с Анютой. Терёша не без опаски ночевал у них, спал, не раздеваясь, а утром снимал с себя одежонку и весь от головы до пят смазывал себя дёгтем и натирался чесноком. Делал он так по совету Клавди.
Свезли на погост Афоню Пронина. Пять дней ещё Алексей Турка держался на ногах, потом не устоял, свалился.
Недолго пришлось Терёше ухаживать за ним. Чуя приближение смерти, Алексей ему наказывал:
— Умру я. Ноги не носят, и в глазах туман… Умру я, — повторил он слабым голосом, — а ты, Терёша, не обмани меня, иди добровольцем… Бумаги комбедовские отнеси в совет, там сохранней им. Гроб мне сколотите и Анюте, если умрёт. Доски есть на вышке… Гвоздей придётся из крыши надёргать… Вернёшься когда со службы, поставь мне на могилу столбик с надписью: «Жил-был первый попихинский комбед по прозвищу Турка, не дожил до мировой революции столько-то и скончался по причине тифа».
Терёша жалобно посмотрел на Алексея, ответил:
— Умирать-то зачем? Надо выдюжить…
— Нет, Терёша, не выдюжить. — И, закрыв глаза, задыхаясь, Алексей продолжал ещё тише: — Умру — и всё для меня кончится. Был бы тот свет, чем попы морочили нас, разыскал бы я там твоего отца и поклон от тебя ему передал, сказал бы: «Ну, Иван, Терёшка у тебя большой теперь, воевать уходит…».
Замолчал Алексей Турка, лишь в горле у него хрипело. В тяжёлом раздумье стоял перед ним Терёша, и не верилось ему, что такой мужик, никогда не знавший болезней, вдруг, словно ствол, подрезанный под самый корень, свалится и больше не встанет.
В Попиху приезжал фельдшер, посмотрел на Турку издали и сказал не совсем уверенно:
— Может, умрёт, а если не умрёт — поправится.
Менуховых ребят Костьку и Серёжку завернули в тряпьё и отвезли в село в заразный барак, предусмотрительно построенный по соседству с кладбищем. На той же куцой, изнурённой менуховской лошадёнке вскоре отвезли и Алексея Турку в сосновом строганом гробу. Не провожал его Сухарь-начётчик, не до того ему было. Тифозный «скорпион» уложил Сухаря, он лежал с запекшимися губами и, в ожидании своей кончины, перечитывал наизусть всё, что знал из священного писания.
За Туркиным гробом шли только Миша Петух и Терёша.
Тиф, оспа, дизентерия и неизвестная досель «испанка» подкашивали полуголодное население. В тот день, когда привезли на погост Алексея Турку, на паперти скопилось пятнадцать покойников. Пропахнувший ладаном и карболкой поп торопливо совершал отпевание. Когда очередь дошла до Турки, поп спросил провожатых:
— Без исповеди скончался?
— Да, — равнодушно ответил Терёша.
— Может желаете хоронить без панихиды?
— Можно и так.
— Ну, тогда несите в дальний угол погоста, там покоятся скоропостижные и самоубийцы.
Терёша и Петух понесли гроб по указанию попа в отдалённый угол кладбища. Но тут Терёше пришла в голову мысль похоронить Турку рядом со своим отцом.
— Правильно! — поддержал его Петух. — И нести ближе, а главное — им веселее будет. Вместе молодость проводили. Пусть и тут вместе отдыхают…
После Туркиных похорон Миша Петух на менуховской кляче уехал в деревню, а Терёша остался в селе и пошёл в волостной совет. В совете собирали местных буржуев для отправки на север — рыть окопы. Тут были пришибленный контрибуцией Прянишников, и развязный неунывающий мельник Тоболкин, и много других кулаков с мешками и чемоданами.
Председатель волостного Совета и секретарь ячейки РКП(б) в одной из комнат вели разговор с заводчиком Никуличевым.
Отрывки разговора доносились до ушей любопытного Терёши:
— Да, мы можем освободить вас от окопных работ, но при одном условии: пусть ваш бывший стекольный завод будет вами восстановлен и пущен на полный ход.
— А сырьё? — хрипло спрашивал Никуличев.
— Сырьё достанем.
Никуличев согласился. Потный вышел он из кабинета волостного начальства и даже не посмотрел в сторону кулаков, столпившихся в ожидании отправки на принудительные работы. Лишь в коридоре он шепнул догнавшему его Прянишникову:
— Большевики не без ума: кто на серьёзное дело не способен, тому они дают в руки лопату, а вот меня заставили навести порядки на моём же стекольном заводе.
— И вы согласились?
— Да, — вздохнул Никуличев, — ничего не поделаешь. Я по специальности химик, и мне легче работать за столом, нежели копаться в болотах где-то за Плесецкой…