Выгрузившись из автобуса, они обменялись с седовласым мужчиной, назвавшимся Фёдором Фёдоровичем, крепким рукопожатием. Объёмные рюкзаки едва втиснулись в коляску, Василий уселся позади учителя, а Денис взгромоздился на рюкзак, наполовину впихнутый на пассажирское место, и уцепился за ручку.
— Помчали! — весело крикнул Фёдор Фёдорович, дёрнув заводную ножку. «Урал» мягко затарахтел и покатился по узкой асфальтной полосе, теряющейся в кустарнике в паре сотен метров от трассы.
В Щенячий угол прикатили через сорок минут езды, проделав путь по постепенно исчезающему асфальту, плавно перешедшему в грунтовку. Остановились у аккуратного домика в начале единственной улицы в деревне. Гостеприимный хозяин показал ребятам их комнату, тахту и односпальную кровать, затем сразу усадил их за стол. При этом не забывал засыпать студентов вопросами про институт, в котором он когда-то учился вместе с Таисией. На клетчатой скатерти тут же появились запечённая в духовке курица с румяной корочкой, варёная картошка, усыпанная зеленью, ломтики ржаного хлеба и смородиновый компот. Засуетившись, хозяин метнулся в чулан и принёс оттуда пузатую бутыль с розовой жидкостью.
— Домашнее вино. Немного, думаю можно, — пояснил учитель, плеснув напиток ребятам в небольшие бокалы.
— О, круто, спасибо! — повеселел Денис. Вася тоже заулыбался.
— Ну, за встречу и научный процесс! — Фёдор Фёдорович налил себе и приподнял бокал. — Завтра пойдём к особняку и по знающим людям. Мы вам тут материала на весь диплом соберём!
Собравшиеся выпили, перекусили. Прохладный алкоголь приятно освежал и даже совсем не дурманил, как казалось ребятам. Они почувствовали себя свободнее и уже сами начали задавать вопросы мужчине.
— А почему название такое смешное у вашей деревни? Собак что-ли разводите? — поинтересовался Вася.
— Раньше разводили. Во второй четверти девятнадцатого века этим занималась помещица Чернышова Софья Степановна, вместе с управляющим Енцовым Николой, — наливая ещё по одной и убирая со стола бутылку, поведал Фёдор Фёдорович. — В её усадьбу пойдем завтра, посетим то, что от неё осталось. Состояние печальное, реставрацию трижды начинали за последние тридцать лет, но как-то не задалось. Ну, а потом прогуляемся по старикам, которые помнят и хранят истории своих предков, бывших крепостными у проклятой помещицы.
— Проклятой? — воскликнул заинтересованный Денис. — Правда, что ли? Мы в Интернете кое-что нарыли, только подумали, байки это всё. Для привлечения туристов.
— Да где же вы тут видели туристов? — всплеснул руками учитель. — Говорю же, здание почти два века в развалинах стоит. Хотя не совсем в развалинах, помещения-то есть, целых два этажа, но состояние их плачевное. Вот обещают в следующем году снова реставраторов на оценку прислать. Только чую я, что будет всё, как в прошлые разы. Несчастья на работах, сгоревшее оборудование, сбежавшие рабочие, бесполезно растраченные усилия и деньги.
— Из-за проклятия? — недоверчиво подал голос Вася. — А можно поподробнее? В диплом такое не впишешь, но можно добавить в раздел опросов местных жителей. Затем мы и приехали.
— Можно и подробнее, — согласился мужчина. — Только давайте переместимся из кухни в зал, вы на диван, а я в любимое кресло. Вина больше, извините, сегодня вам не дам, а себе плесну ещё бокальчик.
Когда необходимые условия были соблюдены, Фёдор Фёдорович начал рассказывать:
— Жила в нашей деревне помещица Софья Чернышёва, красавица, дочь одного из опальных дворян Чернышёвых, тех самых, что в восстании декабристов участвовали и были сосланы на каторгу в Сибирь. Отец с матерью у неё там сгинули, а дочь сослали в нашу деревню, которая тогда Ромашовкой звалась, тоже, считай, в ссылку. Однако молодая барышня, взрослея, не поумнела, а совсем головой тронулась. Над крепостными издевалась, что нелюдь, держала с помощью двух таких же извергов-помощников живых людей и псов на цепи, прикованными к столбам. Голодом морила, собачьи клички вместо имён людям раздавала, пороли несчастных по её приказу нещадно. Вдобавок Ромашовку в Щенячий угол переименовала, всех щенками считала, а себя — надсмотрщицей и воспитательницей. Остались у неё какие-то связи, несмотря на опалу рода. Полиция её не трогала, дозволялось в пределах имения творить что угодно. Шесть лет терпели местные её выходки, и жалобы властям от них оставались безответными. Когда чаша народного гнева переполнилась, а счёт сгинувшим жертвам на третий десяток пошел, то три сотни жителей Щенячьего угла устроили кровавый бунт.
Особняк Чернышёвой сожгли. Извергов-помощников закололи вилами, вырезали глаза и подвесили вверх ногами на дубах, на тех самых, что до сих пор возле развалин сгоревшего особняка растут. А уж что с самой Софьей делали, не передать. Четыре страницы полицейского протокола заняли описания травм, обнаруженных на обезглавленных растерзанных женских останках. Этот документ до сих пор в областном архиве хранится, можно при большом желании ознакомиться.
