— Сказать легко! Столько лет здесь жили — и вдруг… Но я опять же не об этом. Понимаешь, не могу убедить Дима, что стройка будет. Он стоит насмерть…
— Знаешь, Стема, если ты себе втемяшила… Дай-ка я тебе расскажу кое-что поинтереснее. Представь, наш бесценный и многоуважаемый директор, будь ему земля пухом, почтенный и распрелюбимейший… короче, его поперли!
— Ври больше!
— Газеты надо читать, лапушка.
— Как, в сегодняшней газете?! Обожди минутку, я хочу Дима обрадовать… Дим! Дим!.. Ох, я и забыла, что он в магазине. Представляешь, что с ним будет! Кто-кто, а Дим мог еще работать. В нашем театре второго такого актера не было. И что? Просто взяли и выгнали? И в газете написали?
— Ну, сама понимаешь, в газете так не пишут. И приказа еще нет. Но тут критическая статья, а это кое-что да значит, а?
— Сколько раз я просила Дима, чтобы покупал свежие газеты! Но он же упрям как не знаю кто… Постой, а чья статья?
— Подписано: Оптимист.
— Ух ты!
— Ага. Черным по белому: пьеса уважаемого и почтенного такого-то, директора нашего театра, раньше называлась по-другому. Он не переделал ни одной реплики, только изменил имена персонажей… Представляешь?
— Так и написано?
— Чтоб мне провалиться!
— Грета, сколько я тебя помню, ты всю жизнь проваливалась, и ничего… Не обижайся, я тебе верю. Так, значит, не известно, кто автор этого фельетона?
— Я же тебе сказала: Оптимист.
— Выходит, нашего директора причесал его же дружок?
— А ты не знала, что всякая дружба кончается каким-нибудь свинством?
— Все понятно: у этого Оптимиста одна несчастная пьеса, и ту играют не чаще раза в месяц. Есть все же справедливость на свете, скажи!
— Само собой. А видела бы ты, что сегодня творилось в театре! Репетиции начинаются в десять, а народ собрался уже к девяти, у каждого газета под мышкой! Все по углам — читают, шушукаются, хихикают…
— Ты из театра звонишь?
— Из театра. Битых два часа.
— Ох, как бы мне сейчас хотелось там быть… Дим!.. Ты извини, Грета, но я должна сообщить новость Диму!
— Приходите вместе.
— Дим, ты еще не пришел?.. Ну, а он-то, Грета?
— Кто он?
— Ну, он-то как воспринял?
— Бес его ведает! Как пришел, сразу заперся в кабинете.
— Но он уже знает?
— Еще бы! Заперся и ждет решения сверху. С газетой, моя дорогая, не шутят!
— Ну и отлично… А что его секретарша и прочие лизоблюды?
— Сразу отступились от него — теперь к коллективу подлизываются. А эта гусыня… надо отдать ей должное, она неплохая баба, всякие пикантные штуки про него рассказала… Да, кстати, ты помнишь Годжу?
— А кто он такой?
— Как же… известный!
— Грета, я так давно не была в театре, что…
— Годжу ты должна знать: в твоем последнем спектакле он играл милиционера — вбегал, отдавал честь, выкручивал тому подлецу руки и уводил его… Вспомнила?
— Но он только милиционеров и играл. И еще барабанщиков.
— И тем не менее, поверь, талантливый парень. Просто при этом директоре ему ходу не было.
— И что?
— О чем ты?
— Ты начала про Годжу…
— Ах да! Так вот, сегодня он показал себя настоящим героем.
— Дал ему по морде?
— Директору — по морде?
— Вообще убить надо было!
— Да ну, это уж слишком… и потом, не думаю, что такой стиль…
— Так что же он совершил, ваш герой?
— Понимаешь, Стема, мы все хихикали по углам и гримерным, но только один посмел войти к директору и швырнуть ему газету.
— Годжа?
— Он. Мы сидим обсуждаем обстановку, вдруг прибегает костюмерша: «Годжа у директора!» Мы окаменели: ах, подлец, сочувствие полез выражать! Разозлились ужасно, собрались у двери кабинета, чтобы, когда он выйдет, высказать ему общее фэ. Стоим ждем… И что же слышим? «Вон!»
— Это директор ему?!
— В том-то и дело, что нет. Он — директору.
— В каком смысле?
— Ты слушай… Дверь распахивается, и мы видим Годжу, который показывает директору на выход, а тот сидит в кресле совершенно уничтоженный. «Вон! — повторяет Годжа и хладнокровно добавляет: — Кресло можете взять с собой, мы вам его дарим!» Представляешь? Мы его качать хотели, но он очень тяжелый…
— Да, Грета, новости потрясающие, и я не успокоюсь, пока не расскажу все Диму. Он будет на седьмом небе от радости. Дим! Дим!.. Ага, пришел наконец! Слушай…
— Дим, ты спишь?
— Нет. А ты?
— Можно я тебе что-то скажу?
— У меня из головы не идет история с директором.
— Здорово, а? Люди столько лет страдали из-за одного болвана, а кто его свалил? Первый друг.
— Боюсь, дело еще не кончено.
— Да ведь в газете написано!.. Воображаю, как они сейчас суетятся в министерстве культуры. Могу спорить, что и сам министр не спит.
— Думаешь?
— Больше чем уверена: с газетой шутки плохи.
— Молодец Годжа… Я лично никогда бы не осмелился…
— Почему? С тех пор как мы вышли на пенсию, можно себе позволить говорить правду кому угодно.
— Стараюсь уснуть — и не могу…
— Я тоже. Теперь директор насидится в приемных, так ему и надо… А вот это здание…
— Какое?
— Уже забыл? А я даже с Гретой о нем поговорила. Ты ушел в магазин, а я — шасть к телефону… И знаешь, она среагировала так же, как ты. А чего от нее ждать: она никогда не могла выучить ни одну роль и слушать собеседника тоже не научилась.
— А ты, собственно, на что рассчитывала?
