— Шестнадцатиэтажный?
— Остальные все старые.
— Ну?
— Можешь мне сказать, когда его построили?
— Вроде в прошлом году.
— Но сам ты там был?
— А чего мне там искать?
— Вот. А его возвели за одну зиму. Так и здесь будет. Если бы только знать, что́ именно они задумали строить…
— Не помешало бы столовую… кафе далеко.
— Ты тоже об этом подумал?
— Понимаешь, мы-то с тобой обедаем дома, но ведь есть люди, которым просто некогда готовить. А когда еще и поесть негде — это просто бедствие.
— А нам разве плохо было бы? Не всегда охота возиться с кастрюлями, а тут — перейди дорогу и ешь на здоровье. Но, может быть, это и не столовая: слишком далеко от центра, кто сюда пойдет обедать? Скорее — магазин.
— А как же наш промтоварный? Он, правда, маленький, но…
— Устарел. Приходится нагибаться, когда входишь. Ты там давно был?
— Уже не помню.
— Я — месяц назад. Боже, какое убожество! Темно, сыро, грязно… там даже новые вещи кажутся ношеными.
— Нет, не скажи, и от такого магазина есть польза. Раз в год зайдешь купить спичек, и то… Все-таки не в центр тащиться. А представь себе вместо магазина рабочее общежитие…
— Упаси боже… лучше уж магазин. Может, и товары появятся.
— Но мы увлеклись, моя радость. Пока что там просто пустырь, и зря я с тобой тут ошиваюсь…
— Мне не нравится это слово.
— Но оно же из пьесы…
— Прошу тебя… оно так вульгарно.
— Я, собственно, хотел сказать, что зря трачу время у окна. Не было никаких проблем, а теперь сразу сотня: будут ли строить? когда? что?
— Ничего, узнаем и успокоимся… да мы тут и не… ошиваемся.
— Прости, дорогая, но ты именно это и делаешь.
— Я мельком…
— Да и я хорош гусь… Ты два дня молчала, так я сам начал посматривать, что да как.
— Увы, ничего.
— Потому-то я тебя и позвал.
— А теперь придется мне тебя огорчить.
— Давай.
— Оденься, соберись, потом скажу.
— Говори что хочешь, я с места не сдвинусь. И имей в виду, что за фруктами стоять не буду: в такую жару очереди не для меня. К вечеру — пожалуйста.
— При чем тут фрукты! Неужели ты ничего не чувствуешь?
— Горит что-нибудь?
— Дышать нельзя от этого запаха. Как ты полагаешь, сколько часов должна кипеть одна маленькая джезва?
— Кофе?! Что ж ты, не могла выключить?
— Ты хотел огорчить меня, а выходит — я тебя огорчаю…
— А без кофе один раз нельзя?
— Ни в коем случае.
— Стема, если я опять увижу, что ты уставилась в окно… Почему я должен из-за тебя ни свет ни заря топать куда-то?
— Купишь пару пирожных.
— А еще что? Подумай хорошенько, чтобы потом не ворчать.
— Если будешь тянуть, я обязательно еще что-нибудь вспомню… вот, кстати, подсолнечное масло кончается.
— Это значит, придется выстоять несколько очередей: отдельно за кофе, отдельно за пирожными, отдельно за маслом… А еще за чем?
— О господи! Еще — за молоком.
— Ага, и у тебя молоко сбежало!
— Долго ты будешь собираться?
— А деньги ты мне дала?
— Кошелек у тебя.
— Здравствуйте, я ваша тетя! А кто вчера считал деньги?
— Ах да, вот он, на холодильнике.
— Проветри здесь, пока я приду: этот букет запахов слишком ярок — молоко, кофе, газ…
— Еще издеваешься…
— Ну что ты! Я никогда не смешиваю свою глупость с чужой.
— Иди, иди… Вернешься — поцелую!
— Если бы они уже начали строить, у нас было бы одной заботой меньше…
— Стема, дорогая… с тех пор как забили этот колышек, ты ведешь себя как двадцать шесть лет назад, перед первой премьерой.
— А как я вела себя двадцать шесть лет назад?
— Не помнишь?
— Премьеру помню, а как вела себя — нет.
— Жаль…
— По-моему, ничего из ряда вон выходящего не было.
— Это тебе так кажется. Ты спроси тех, кто помнит.
— Не делай из меня дурочку: я ею не была и не буду. Мне просто интересно, что там собираются строить. Не понимаю, какую связь ты видишь…
— Это было очень смешно. Припомни тот день двадцать шесть лет назад. Вечером должна была состояться премьера, первая профессиональная премьера в твоей жизни…
— Кажется, что-то припоминаю.
— «Кажется»… А я помню как сейчас. Ты проснулась и говоришь мне…
— Позволь, что я могла тебе сказать? Мы ведь еще не жили вместе!
— Хочешь сказать, что мы еще не были записаны? Да, но что касается прочего, то… пардон…
— Ложь.
— Как — ложь?
— Ложь чистой воды.
— Да что ложь-то?
— Ничего прочего не было, пока мы не поженились!
— Стема…
— Что — Стема?
— Напомнить тебе?..
— Нечего мне напоминать! Все так, как я говорю. Я тебе вольностей не позволяла. И нечего прикидываться донжуаном.
— А когда я снимал чердак у Зибельмана?
— Это было после свадьбы!
— Нет, голубка. Мы тогда еще и заявления не подали.
— А я говорю, что мы уже были записаны — и когда жили у Зибельмана, и когда потом на год переселились в общежитие…
— Ты путаешь: сперва мы жили в общежитии, а потом у Зибельмана.
— У тебя склероз. А я никогда ничего не забываю. Заруби на носу: я ни разу не была близка с тобой до того дня, пока мы не сочетались законным браком… Дебил!
— Неправда, Стема…
— Правда! И хватит меня нервировать!
— Но… Хорошо, пусть будет так, как ты говоришь.
— Не пусть будет, а так и было!
— Если ты настаиваешь…
