— Ты так мил… и это платье, будь добр, повесь на балконе, а мне принеси голубое. Только не устраивай беспорядок в шкафу. Да, это оно… Но почему ты его швыряешь?
— Я с тобой не разговариваю.
— Ребенок, честное слово… Лучше признайся, что тебе не терпится расспросить меня…
— Я жду, жду, места себе не нахожу, Грета говорит, что ты давно ушла, автобусы проходят, один, другой, третий… Я то в дом, то из дома, бьюсь головой об стенку…
— Бедный мой! Надо было посмотреть в окно.
— Что?
— Надо было просто посмотреть через дорогу, и ты бы увидел меня…
— Прости господи, вроде взрослая женщина, если не сказать больше… Что ты там искала?
— Интересно…
— Ну что там может быть интересного? Не строят — ясно? Не строят! Сколько времени прошло?..
— Я хотела сама убедиться в одной вещи…
— Ну в чем же, в чем? Я прямо не знаю, что сейчас сделаю!
— Ты сейчас похож не на ежа, а на льва.
— Прекрати!
— Молчу, молчу…
— Нет, молчать я тебе не дам. И сам не буду. Отвечай: что ты там искала? В такой грязи, в такую погоду…
— Да мне самой не терпится рассказать, но ты не даешь вставить слова…
— Говори.
— Ты знаешь, в последние годы на каждой стройке устанавливают табличку: кто строит, что строит, когда сдадут…
— И ты полезла смотреть, что там написано?!
— А почему бы и нет? Только не полезла, а пошла.
— Довольна?
— Как сказать…
— Что же тебя еще не устраивает? Это не магазин и не столовая?
— Черт его знает, Дим, что это такое. Во-первых — никакой таблички. Камень лежит, как лежал, колышек на месте, но больше — ничего. Ах да, еще валяется лопата. И кирка.
— А ты кричала: стройка, стройка! Вот тебе!
— Пока нет, но будет.
— Ты нарочно меня заводишь? Я надеялся, что ты унялась, но вижу, опять заводишь шарманку.
— Какую шарманку? Я просто объясняю, что строить все-таки будут. Камень, колышек, кирка, лопата… да, еще молоток. Это ведь нужно зачем-то, а?
— Го-о-осподи! Я на эту тему больше не разговариваю! Можешь болтать сколько хочешь и с кем хочешь, но, умоляю, не со мной!
— Зря ты сердишься. У меня есть более печальная новость… Молчишь? А ведь ты по натуре страшно любопытен. Не бойся, со стройкой это не связано.
— Меня никакие новости не интересуют, ни печальные, ни веселые. Я готовлю еду, жду, волнуюсь… Подожди, я тебе тоже устрою что-нибудь в этом роде. Тогда ты поймешь, что значит ждать!
— В конце концов, я задержалась не больше чем на четверть часа. Я, если хочешь знать, для тебя старалась: мне невтерпеж было видеть, как ты целыми днями маешься у окна. И вот благодарность…
— Четверть часа — это вечность, когда ждешь!
— Ух, какой афоризм! Теперь я вижу, что ты меня по-настоящему любишь.
— А то ты раньше не знала.
— Я догадывалась, но чтобы настолько… дай поцелую.
— Отстань.
— Мм, ну не будь таким… Постой, еще разочек за печальную весть, которую я принесла…
— Что-нибудь ужасное? Я чувствую.
— Вот видишь, ты таки любопытен… Но сперва поцелую.
— Ты всегда целуешь меня так, будто мы на сцене.
— А клялся, что любишь… Изменщик!
— Речь не обо мне, а о тебе.
— Что ж, тогда считай, что этот поцелуй был последним. Я не кусачка какая-нибудь, я приличная дама… А новость, так и быть, расскажу.
— Еще бы ты не рассказала! Нет таких дам на свете. Ну, давай!
— Знаешь, что случилось в театре?
— Догадываюсь. Директора не выгнали.
— Хуже! Выгнали Годжу!
— Невероятно!
— Факт!
— Но ведь газета…
— В газету поступил официальный ответ, что данные, изложенные в статье Оптимиста, не подтвердились.
— Но может быть, еще не все потеряно?
— Повторяю тебе: Годжа вылетел! А пьесу Оптимиста вообще сняли с репертуара.
— Объективно говоря, это не такая уж большая потеря для театра.
— А субъективно?
— Я сто раз тебе говорил: о театре нужно забыть. Мы пенсионеры. Прошлого не вернешь. Впереди… ты сама знаешь что. И вообще — во всем виноваты Грета и Мия.
— Они-то при чем?
— При том! Носят на хвосте новости как сороки, будоражат нас… Не знаю, как ты, а для меня лично это кончится инфарктом. Только я смирюсь, только внушу себе, что все кончено, что грезить не о чем, как звонит какая-нибудь из них, — и все сначала… Не желаю! Хватит! Точка!
— Ты говорил, что приготовил еду…
— Да. Но я не хочу есть!
— А я… ну просто как волчица!
— Стема, это ты?
— Я, Мия.
— Почему у тебя такой голос?
— Какой?
— Словно ты больна… Или, не дай бог, Дим?
— Дим спит… Говори тише, а то у меня в ушах звенит.
— Держи трубку дальше от уха… Чего ты такая вареная? Правда ничего не случилось? Постой, мне Грета что-то такое рассказывала. Говорила, что Дим страшно сердит на нас.
— Не на вас.
— Как же не на нас, если Грета мне сама сказала, что ты ей сказала, что он кричал, чтобы мы больше не звонили и не тревожили вас театральными новостями?
— Нет, вы ни при чем… и говори, пожалуйста, тише…
— Да, но ты же со мной разговариваешь!
— А ты говори тише… Нехорошо, если мы его разбудим.
— Ага, ты боишься, как бы он не узнал, что я тебе звонила!
— Наконец-то дошло!
— Что?
— Наконец-то, я говорю, дошло… Дим невыносимо устал, его уже ничто не интересует. Новость насчет директора его доконала.
— А ты сказала ему?
— Еще на прошлой неделе.
