— Пусть будет «отец», пусть будет «его величество»! Чушь все это! Нам в школе наоборот говорят: для поддержания жизни человеку нужны вода, пища и свет. А про любовь ни слова… Дедушка сказал, что, будь он помоложе, он бы не посмотрел, что папа его сын, а взял бы палку и отколотил бы! Так, говорит, как ваш отец, еще ни один мужчина ни над одной женщиной не измывался!
— Так и говорит?
— И бабушка тоже. Если б, говорит, мы были молодые, не посмотрели бы, что он наш сын. Они говорят, что он сволочь.
— Так-так… — Шура поворачивается к мальчику и упирает руки в боки. — Ну, пусть они еще раз попробуют прийти сюда! И не дай бог я услышу, что вы к ним ходите, — убью! Ясно?!
— Да, мама, — отвечает девочка.
— А я к бабуне пойду, — тянет малыш и снова открывает холодильник. — Бабуня говорит, что я вылитый папа, и всегда дает мне орешки… Что, мороженого больше нет?
— А ты чего лазишь по холодильнику? — напускается на малыша Шура. — Опять простудиться хочешь? С твоими гландами… И потом, разве это руки? Снова размазывал пластилин по стенам! Бегом умываться!.. И вы — марш отсюда! Кто вам позволил околачиваться на кухне? Уроки сделали?.. А ты, Иляна! Я не просила мне помогать!..
Шура кричит, но, как уже сказано, никто ее гнева не принимает всерьез. Дети по-прежнему путаются у нее под ногами, по-хозяйски исследуют содержимое буфета в поисках сладостей… словом, жизнь идет своим чередом.
— Мама, а кто она? — спрашивает вдруг дочка.
— Ты о ком? — Шура притворяется непонимающей.
— Ну… она.
— Новая папина любовь?
— Ага.
— Есть такая…
— А папа что делает?
— Лежит и молчит.
— Почему?
— Потому что она не хочет с ним разговаривать.
— А ты?
— Что я?
— Ты с ним разговариваешь?
— Куда я денусь…
— А он тебе еще не показывал ее фотографию?
— Тебе что за дело? — Шура словно просыпается от глубокого сна. — Ну-ка пошли отсюда!.. Надо же, чем интересуются! Живо за уроки! И чтоб я вас больше не слышала!..
Дети неохотно удаляются. Шура вытирает руки полотенцем, снимает фартук, одергивает платье и входит в спальню. Муж действительно лежит и молчит. Она делает несколько шагов к нему.
— Ну что ты так мучаешься? — искренне спрашивает она. — Любовь любовью, но нельзя же так терзать себя.
Муж не отвечает.
— Можно я посижу с тобой?
— Сиди, — безразлично говорит он, но даже не шевелится.
Шура осторожно усаживается на самый краешек постели.
— Голова не болит?
— Болит.
— Может, дать пятерчатки?
— Не надо.
— Может, ты есть хочешь?
— Не хочу.
— Ты уже два часа как ничего не ешь… давай я все-таки принесу что-нибудь.
— Нет.
— А хочешь — сделаю на обед токану с грибами? Ты же любишь грибы…
— Не хочу.
— Ты обращаешься со мной так, словно я в чем-то виновата. — Шура говорит это извиняющимся тоном, но нервы ее на пределе.
— Ты? — муж по-прежнему неподвижен. — Разве я что-нибудь говорю?..
У Шуры загораются глаза.
— Ха! А что ты можешь про меня сказать? Разве есть еще на свете такая дура, которая терпела бы все твои капризы? Другая на моем месте давно облила бы тебя бензином и подожгла, а я… нянчусь с тобой!
Муж резко отворачивается к стенке и… молчит.
— Ну вот! Ты же еще и сердишься.
Молчание.
— Уж не на меня бы тебе сердиться. — Шура смягчает голос — Ты ведь сам знаешь, что я для тебя на все готова. Если нужно, могу умереть, слышишь? Не молчи. Ты мне веришь?.. Разве я виновата, что она не хочет и слышать о тебе? Может, попробуешь прямо поговорить с ней?
— Сам? — словно не веря услышанному, спрашивает муж. — Я сам?
— Да, ты сам. Ведь это любовь, а не какие-нибудь там… гадости. По крайней мере, зайди и представься. Письма — это одно, а личный контакт — совсем другое. И хоть бы твоим почерком были написаны, а то ведь она понимает, что я под диктовку… Меня она даже не удостоила ответом, хоть я и писала ей дважды.
— Надо было пойти.
— Я ходила…
— И что же?
— Ничего.
— Да я сам знаю, что ничего! Я не о том… Как она, как выглядит?
— На вид эффектная, ничего не скажешь, но… грубовата. Я позвонила, а она захлопнула дверь у меня перед носом. Я опять. Она открыла, вытаращилась и спрашивает: вы, собственно, кто такая? Я говорю: жена. Она: как, как? Жена. Чья? Его, говорю я, еле сдерживаясь от возмущения. В конце концов, она могла бы меня хоть в прихожую впустить, предложить стул.
— А она?
— Да что она? Я думала, спустит меня с лестницы или просто наплюет в глаза. У нее даже цвет лица изменился…
— Видишь, ты ее разволновала…
— Да, но пойми и меня. Не понимаю, говорю, что вас удивляет. А вот мне и правда удивительно, почему вы не отвечаете на его любовь. Как вы можете быть такой жестокой? Я говорю: в мире нет другого такого доброго, мягкого, интеллигентного человека. А пользоваться его слабостями… ух, взяла бы я эту книжку да как ахнула тебя по башке!
— Это ты ей?
— Нет, это уже тебе…
Муж вскакивает как ужаленный, нервно расхаживает по комнате, вынимает из кармана пиджака сигареты, закуривает.
Шура смотрит на него с изумлением:
— Ты куришь?
— Как видишь, — раздраженно отвечает он.
— Помнится, от блондинки ты поседел, но до курения она тебя все-таки не довела.
— Сколько раз я просил: не напоминай мне о блондинке!
