Увы и еще раз увы! Фэнаке давно уж не тот. Он спился и ничего не помнит. А следовательно…
— На основании вышеизложенного суд приговаривает…
Утешительно, может быть, то, что оба получают одинаковый срок.
Как уже сказано, бывший председатель Зглэвуцэ — человек уступчивый, но упрямый. Он обжалует приговор. Не опровергая обвинения по существу, он выдвигает две просьбы, которые, с учетом его прошлых заслуг, высшая судебная инстанция удовлетворяет.
1) Поместить гр. Зглэвуцэ в тот же лагерь и даже в тот же барак, где отбывает срок заключения гр. Фэнаке.
2) Предоставить в распоряжение вышеназванных заключенных чистые бланки бухгалтерской отчетности.
Авось вспомнят!
А что касается загадочного приезжего, который так настойчиво требовал точных цифр, то автор этой правдивой истории сам теряется в догадках и, к сожалению, ничего более определенного сообщить о нем не может.
В голове у Шуры шум стоит, как на мельнице. Галдят в своей комнате дети, грохочут в раковине тарелки, но ни того ни другого она не слышит. Мысли ее разбегаются в разные стороны, мысли обо всем и ни о чем. Может быть, именно поэтому она еще ожесточеннее трет тарелки, тщетно пытаясь сосредоточиться на своем занятии, бросает их, вытирает руки полотенцем и вдруг кричит на всю квартиру:
— Ти-хо! Тихо, кому сказано?! Или вы не знаете, что папа опять влюбился?!
Тишина, воцарившаяся в комнатах после этой фразы, кажется такой гнетущей, что уж лучше бы дети продолжали шуметь.
Но нет, они замолкли.
Шура снова берется за посуду. Она больше ни о чем не хочет думать, старается работать машинально, безотчетно и действительно не замечает, как осторожно, по одному дети появляются на кухне. Старший садится на подоконник и болтает ногами, девочка помогает матери вытирать тарелки, а малыш открывает холодильник и пытается высмотреть там что-нибудь лакомое.
— Мама, — спрашивает девочка таким тоном, как если бы говорила о совершенных пустяках, — скажи, мама, папа снова уйдет от нас?
— Откуда мне знать, доченька? — отвечает Шура с нарочитой беззаботностью: ничего, мол, страшного не происходит. — Поживем — увидим.
— А он не сказал тебе?
— Захочет — скажет, захочет — уйдет…
На глазах у Шуры против ее воли выступают слезы, и она утирает их уголком фартука.
— А когда он захочет?
— Когда она согласится, — отвечает Шура печально. — Но я вас прошу об одном: пока он дома, не шумите. У него страшно болит голова.
Старший находит нужным вставить слово:
— Дедушка сказал, чтобы ты взяла палку и прогнала его!
Шура на мгновение замирает, потом взрывается:
— Ты о родном отце так?! Этому тебя учит дедушка, да? Я затем тебя к нему отпускаю, чтобы ты потом болтал всякую чушь?! Замолчи сейчас же!
— Мамочка, но ведь он издевается над тобой! Над тобой и над нами!
— Кто это выдумал? Дедушка?
— Я тоже так думаю.
— Ах, ты, значит, думаешь? У тебя уже свое мнение появилось!.. Марш в комнату и немедленно за уроки!
Мальчик и не думает сдвинуться с места, но Шура не настаивает. Она часто кричит, однако без малейшей злобы. Моет посуду и говорит, скорее для себя, чем для детей:
— Вы все слушайте, да не все повторяйте. Ваш отец — очень-очень добрый человек. Добрый и несчастный. Беда в том, что он слишком легко влюбляется, да. Но любовь, к вашему сведению, это не горе, а счастье. И не всем на земле дано познать его, слышите? Другие живут десятки лет и до самой смерти так и не узна́ют, что такое любовь. А ваш отец, как видите…
— …снова втюрился! — не удерживается старший.
Это кощунственное замечание не так уж сильно сердит Шуру, как можно было бы ожидать, если судить по ее словам.
— Да, можно назвать и так. А что плохого? Влюбленному можно только позавидовать. Он вне земного суда, он выше людских мнений…
— Он сам научил тебя так говорить?
— Во-первых, не смей называть отца «он». Отец — не «он»! Отец — это отец, папа. Он дал вам жизнь и хотя бы потому достоин уважения. А во-вторых, не тебе судить его: яйца курицу не учат.
Мальчик краснеет от обиды.
— Хорошо, мама, но я своими ушами слышал, как он обещал тебе, что больше не будет влюбляться. Помнишь, когда он вернулся в последний раз, ну, от блондинки!
Лицо Шуры тоже пылает, и она не поднимает головы от посуды.
— Стыдно подслушивать!
— Да ну при чем тут подслушивать, мам! Из моей комнаты слышно даже, когда вы целуетесь, а не ругаетесь. А когда он упал перед тобой на колени, так даже пол задрожал. Потом он еще плакал и клялся, что никого на свете не любит так, как тебя. И так далее и тому подобное.
— Да, — с достоинством говорит Шура, — это было. Но и я, и вы должны верить отцу, какую бы чепуху он ни городил. Он и сам себе верит. А почему? Потому что добрый, потому что и правда любит нас больше жизни. А слабости надо прощать. Вон у соседки муж — запойный пьяница, и то она бьет его через раз. Поймите наконец: человек не может жить без любви. Он обойдется безо всего: без еды, без тепла, без крыши над головой. А вот без любви — не может…
— И эти глупости тоже он тебе наболтал?
— Опять — «он»?!
