Наверное, мне следовало бросить багор, отыскать маму и вместе с ней побежать в церковь, помолиться на коленях господу богу, поклониться ему не раз и не семь, а седмижды семь раз, чтобы он вернул воду в реку. Надо было бросить к черту багор и пуститься вслед за толпой, кинуться на колени, как было когда-то, много лет назад, в тот день, когда мама получила с фронта казенное письмо и схватила нас, обоих своих сыновей, за руки и привела в церковь, и повалила перед алтарем. Господи, воскликнула она, воззри на этих невинных детей! Покарай меня, сотвори со мной все, чего твое милосердие пожелает, но их пожалей! Они-то чем виноваты перед тобой? За что ты их лишаешь отца?! Мама упала на колени, простерлась у алтаря, ударила лбом об пол, и мы сделали то же, испуганные и мало что понимавшие в ее мольбах и жалобах. Зачем она обращалась к пустому месту? Зачем показывала кому-то на нас? Почему вспомнила в церкви нашего отца, воевавшего с немцем?.. Мы лежали рядом с ней и делали то, что делала она. Мама завывала в голос — мы подхватывали, только тихо, едва слышно, почти беззвучно, чтобы можно было разобрать ее слова и повторить их… Что, Катерина, спросил, выйдя из царских врат, отец Яким, что случилось, женщина? Мама распрямилась, но с колен не встала, вытерла слезы и, проглотив комок в горле, сказала, что почтарка принесла похоронку. Тут и до нас дошло, что на нашу семью обрушилось великое горе, и мы заревели разом, как по команде, вцепившись обеими руками в худые мамины-руки. Отец Яким позвал дьячка, и они о чем-то долго шептались. Что ж, Катерина, сказал наконец отец Яким, господь всевышний все видит и слышит. Видно, согрешила ты перед ним. И то сказать, служб не посещаешь, даров не приносишь… гм. Теперь вот слезами ему докучаешь. Ступай… Мама снова рухнула на пол. Чем же я согрешила, господи? За что мне теперь всю жизнь маяться? И как я выращу вот их? Ведь они ничего еще не умеют, только есть просят. Господи, отнял кормильца — отними и жизнь мою! Я не хочу жить без него!.. Мы снова завопили: мама! не умирай, мама! И потянули ее прочь из церкви, домой… Ах, мама не верила ни похоронке, ни священнику, который внушал ей, что она грешна перед богом! Она не верила, но для верности, для успокоения повела нас в церковь и на другой день, и на третий, и мы вместе с ней припадали к престолу господню и молили бога о милости. Мы просили вернуть нам отца, которого ждали утром и вечером, днем и ночью, и дверь в нашем доме не запиралась, чтобы ему не волноваться, пока откроют… Вот и теперь, наверно, надо было бросить багор, найти маму и вместе с ней побежать в церковь. Господь не вернул нам отца, но, может быть, вернет реку… Я не двигался с места, не сводил глаз с мелеющего, уходящего куда-то в земную прорву ручья и все шарил, шарил по дну багром. Чего я искал там?..
Люди добрые, расступитесь! Туши надо бросить в русло так, чтобы они легли во всю длину берега против села! Стройтесь! Живо! Мы-то строимся, только овец надо было резать здесь, а не тащить зарезанными из дому. Чтобы кровь была свежая! А так выходит, что мы жертвуем падаль! Ладно, а как батюшка сказал? Он опять спит. Где? Да там же, в сарае! Спит?! Я и говорю, надо было здесь резать. Слушай, ты же видел, они не давались! Пока в овчарню не загнали… тоже сбесились, бедные! Как они толпились вокруг колодца, словно хотели достать воды! А оттуда жабы, жабы… брр! Господи, не приведи еще раз такое увидеть! Ладно, хватит разговоров, бросайте и — конец! Какой конец, бре? Надо же знать — куда! То есть как — куда? Если бы я знал, где впервые заметили сход воды, я бы не задумывался… Что ж теперь делать? Что люди делают, то и ты! Люди добрые, как быть с овцами?..
Люди рядились, переговаривались, спорили, наконец стали в ряд вдоль берега, держа зарезанных овец и ягнят на плечах и никак не решаясь свалить их в пересохшее русло. Вдруг снова поднялась паника: кто-то взглянул на солнце и дико закричал. Солнце затмевалось, на него наползала серповидная тень. Пронесся ветер, пригибая траву, русло реки зашевелилось в густеющем мраке. Люди в ужасе побросали овец кто куда и бросились прочь, уже не дожидаясь совета или приказа. Впрочем, тень с солнца скоро сошла.
Свиньи, только и сказал батюшка, узнав, что жертвенные овцы не вернули воду. Сказал — и снова уснул. Народ опять столпился на берегу.
Кто знает, чем бы все кончилось, если бы не я. Люди впопыхах побросали с берега не только овец, но и свиней. Вода не возвращалась. Дети визжали, женщины выли, мужчины в страхе переглядывались… И вдруг раздался мой голос.
Я нашел его! Я нашел его! Нашел!
Вода под мостом внезапно стала прозрачной, и я, словно в зеркале, увидел на дне Иона, моего давно утонувшего брата! Я еще крепче сжал багор и пронзительно закричал.
Нашел! Нашел!
Ох, донеслось оттуда, со дна, ох!
Ох, сказал мой брат Ион, и голос его затих. Со всех сторон набежали люди.
Чудо! Чудо! Чудо!
Что случилось? Кто утонул? Нашли! Нашли! Утопленник! Утопленник! Утопленник нашелся! Брат нашел его! Под мостом нашел! Багром зацепил!
Чудо! Чудо! Чудо!
