— «Сэр» — это уже получше, говнюк вшивый. Я тебе скажу, что ты сделал. Одно только слово —
За год до моего окончания школы у нас в Крейнс-Вью поселилось семейство по фамилии Дейлмвуд. У них было двое детей — оба немного того. Джордж был второкурсником, а сестра училась в выпускном классе. Необычные дети всегда обращают на себя внимание, хотят они того или нет. Но больше всего меня задело, когда я узнал, что они — свидетели Иеговы. Для меня этого было достаточно. Я об этой секте почти ничего не знал, кроме разве того, что они не доверяют врачам. Если дети у них заболевали, то родители скорее позволяли им умереть, чем обращались к врачу. У меня появился новый объект для ненависти. Требовались решительные действия. Я взял в нашем гараже баллончик с серебристой краской и написал трехфутовыми буквами на свежевыкрашенной белой стене дома Дейлмвудов: «СВИДЕТЕЛИ ИЕГОВЫ — ЕБАНЫЕ ДЕТОУБИЙЦЫ». Джордж меня увидел, сказал родителям, и я оказался в полиции. Отец явился меня выручать, но он к этому моменту был уже сыт мной по горло, так что они с шефом полиции пришли к соглашению. Я должен был сутки провести в камере и поразмыслить о своем поведении. Никакого действия это не возымело. Когда на следующий день меня выпустили, я отправился на свое роковое свидание с Моникой Ричардсон. Единственное, что меня встряхнуло, так это лицезрение ее голых родителей.
Но если именно это предстоит мне теперь, то плохи мои дела. Если меня запрут в участке на двадцать четыре часа, то я потеряю еще один из отпущенных мне семи дней.
— Пошевеливайся, художник хренов. Пора наведаться в наш подвал.
Камеры тогда находились в подвале, а подвал был самой мрачной частью здания, уж вы мне поверьте. Позднее, став начальником полиции, я первым делом нанял архитектора и строителей, чтобы придали этим помещениям более гуманный вид. Но тридцать лет назад подвал был большим и мрачным подземельем с тремя камерами и тремя шестидесятиваттными лампочками.
Почему я сорокасемилетний заново переживал свою семнадцатилетнюю юность? По крайней мере один ее день? В прошлый раз, когда я возвратился из своего будущего в свое настоящее, все шло как полагается. Что же случилось теперь? В моем доме все было в порядке (за исключением Джи-Джи), но за порогом — прошлое тридцатилетней давности. Почему я вернулся в тот день, когда попал в лапы Буччи? Похоже, у меня будет целых двадцать четыре часа, чтобы поразмыслить об этом в камере. Но я не мог тратить время на всякую такую херню. У меня в запасе было всего-навсего пять дней, а может, и четыре. Оставалось прибегнуть к последнему средству, хотя мне это и было поперек горла. Закрыв глаза, я произнес:
— Прорехи в пелене дождя. — Фраза, которая снова отправляла меня в будущее.
Во всяком случае, так я думал.
Но когда я снова открыл глаза, рассчитывая оказаться в Вене, встретившей новое тысячелетие, я увидел все ту же патрульную машину и Ми-Ми. Разница была лишь в том, что ни он, ни вообще ничто не двигалось. Точно то же случилось в Вене, когда Астопел сказал мне, что я не смогу поговорить с Джорджем, который, как выяснилось позднее, превратился из моего друга в древнего пса, восседавшего на гостиничной кровати.
— Как грести, если плывешь в лодке по деревянному морю, мистер Маккейб?
Хотя я и оглядывался смущенно вокруг, но не заметил, что делается на заднем сиденье машины, — там оказалась недавно умершая школьница Антония Корандо. Сегодня она выглядела очень неплохо.
— Что здесь происходит, Антония?
— Сперва ответьте на мой вопрос. Это важно.
Уперев локоть в сиденье, я смотрел на нее в зеркало заднего вида.
— Понятия не имею, как грести в таком море. Сказать по правде, не так уж много мне встречалось деревянных морей.
— Мне тоже. Похоже на дзенский коан. Я их очень любила, когда была жива. От них в мозгах такая щекотка, что хочется поскрести. Вот, например: «Я выключаю свет. Куда он девается?»
Я полез в нагрудный карман Ми-Ми, вытащил из пачки сигарету и прикурил от автомобильной зажигалки.
— Как грести в деревянном море? Ну, если вода в нем деревянная, то и лодка не понадобится. Можно из нее выйти и пешком дойти куда надо.
Она улыбнулась, и я увидел, что у нее красивый рот и большие белые зубы.
— Не знаю, правильный ли это ответ, но по мне так он вполне годится.
— Почему ты здесь, Антония?
— К вам хотел прийти Астопел, но ему не разрешили, он слишком многое тут напортил. Он и меня убил. Это он сделал так, что я завела этот конспект, где рисовала вас. Я не понимала, что делаю. Рука двигалась сама, помимо моей воли. Другого тебя, молодого, тоже Астопел прислал.
— Джи-Джи?
— Да.
Она захихикала, и я смутился еще больше.
— Над чем ты смеешься, Антония?
— Над всеми этими «и-и» в вашей жизни. То Джи-Джи, то Ми-Ми Буччи… — Теперь она уже смеялась громко, по-настоящему звонким девичьим смехом, при звуках которого понимаешь, что жизнь может быть тебе другом.
