Деревянное море полностью

Стоило этому яичку шлепнуться на раскаленную сковороду моего сознания и начать там поджариваться, как за ним последовало второе: с чего это мой отец выходил сегодня в такую рань из дверей того дома напротив? Неужели у него и там любовница, которую он посещал во время очередного приступа бессонницы? Тайная жизнь Томаса Маккейба. Мой отец — мистер Респектабельность: полуботинки от Флоршейма, костюм от Роберта Холла, порция виски перед обедом — и ни капли больше. Налоги, взносы, поздравительные открытки — без единой задержки. Моя мать не могла узнать его в толпе. А он, оказывается, делал ва-ватуси с моей бывшей учительницей музыки, а может, и с другими. Ну и ну! Удивительная штука жизнь! Мне хотелось его обнять и станцевать с ним джигу. Я от разных людей слышал, каким ужасным потрясением было для них, когда они узнавали, что их родители изменяли друг другу. Я был очарован. Мне хотелось знать подробности — все до йоты, в полном цвете и со стереозвуком. Крейнс-Вью — маленький городишко, у стен есть и глаза, и уши. Может, эта странная парочка потихоньку снимает себе номерок в «Холидей Инн» в Амерлинге, захватив бутылочку дешевого шампанского, сборник любовной лирики Рода Маккюна и транзистор, чтобы слушать «Болеро» Равеля? Мне хотелось обнять отца. Или хоть похлопать его по плечу, но в данной ситуации об этом не могло быть и речи. Мне нравилось то, что я узнал, и мне нравился он. Еще более странно, но из-за всего этого я вдруг почувствовал, что стал больше любить и свою мать, которая ошибалась на сто восемьдесят градусов насчет своего любимого спутника жизни. Ма, да он же настоящий кобель !

— Том, мне, пожалуй, пора. Рад был с вами познакомиться.

Мы встали и пожали друг другу руки. Я вспомнил, рукопожатие у него всегда было слабым — ничего за эти годы не изменилось. У меня слезы на глаза навернулись. Обменяться рукопожатием с собственным отцом. Если ты его любишь, то что может быть лучше? А я его любил. Я молча поблагодарил его за любовь и долготерпение. За то, что он мирился с жутким, невыносимым сыном, который причинял ему страдания и беспокойства без малого два десятка лет. Мне хотелось сказать Тому Маккейбу: я твой сынок, Фрэнни-воришка, отпетый негодяй, которого ты должен был возненавидеть, но ты до этого не дошел, потому что ты хороший человек. Но теперь со мной все в норме. Я не пошел по дурной дорожке, отец, и я в порядке.

Но вместо этого я улыбнулся Виктории Гарретсон («Вики» — никогда в жизни я так не обратился бы к этой женщине) и повернулся спиной к Томасу Маккейбу.

— Билл! Постойте, Билл!

Я был на полпути к кассе, когда он меня окликнул.

— Да, Том.

— Позвольте мне за вас заплатить. Мне очень этого хочется.

— Но почему? — И снова мне на глаза навернулись слезы. Я взглянул на Скрэппи.

— Вы так хорошо сказали о моем сыне. Потому что, может, вы правы и я зря так волнуюсь. Потому что, ну, не знаю, утро такое славное, и встреча с вами — приятный сюрприз.

Я протянул ему свой чек.

— Вы настоящий принц, Том.

Он переменился в лице. Я спросил, что с ним такое.

— Фрэнни, бывает, так говорит. «Ты настоящий принц, Том». Но в его голосе при этом столько сарказма.

Я произнес как можно более равнодушно и беззаботно:

— Ну, вы же сами сказали, что мы с ним похожи. Представьте на минуту, что я — это он, и я это произношу на полном серьезе. Вы настоящий принц, Том. И пусть у вас в жизни все будет отлично.

— И вам того же, Билл.

Я не мог устоять перед соблазном.

— Проголосуйте за меня, когда я буду баллотироваться в президенты.

Он рассмеялся и пошел к своей любовнице.