— Право, не знаю, — начала мать и осеклась. — На прошлой неделе батя розульскую барыньку встретил. Ей сахарную свеклу полоть надо. У нее, видишь, одно поле с сахарной свеклой. Просила помочь… Хорошо заплатит. Розульская барынька ведь у волостных айзсаргш начальницей…
— Начальницей… — протянула хозяйка «Сперкаев». — Мужикам своим, перед которыми юбкой трясет, начальница она. Еще и Янку, рожановского Урпина наняла, а тот еще в солдаты не призывался. В одной комнате с ней спит, ну как в прошлом году тот, прейльский молодец. Срам да и только, а не начальница! Мне она… — Но гостья тут же спохватилась, что сказала лишнее, и вернулась к начатому. — Не знаю, о чем твой батя с розульской барынькой договаривался, только мой велел мне сказать, что у него денежные дела с вами…
— Да я-то что… — сказала мать. — Аня, дочка, хозяйка «Сперкаев» тебя с Моникой зовет клевер складывать. Ты, правда, еще не отдохнула.
— Ну, Анна довольно уже отдыхала… — ухмыльнулась гостья. — Все равно на работу наниматься придется.
— Придется, — вызывающе посмотрела на нее Анна. — А сколько вы нам в день платить будете?
— Вилы и грабли с собой возьмите. — Притворилась хозяйка, что не слышала вопроса.
— Виктория, побежали домой!
— Все-таки хочу знать, сколько в день платить будете? — не унималась Анна.
— Сколько? — Густые брови Сперкаихи сдвинулись под углом. Между раскрытыми губами, как вспыхнувший уголек, сверкнул золотой зуб. — Твоя мать знает.
— Дочка, зачем ты так? — сказала мать, когда гордая хозяйка, покачиваясь, уже удалилась по дорожке. — От Сперкаев мы платы требовать не можем. Сами должны им, они в банке поручились за нас. Так теперь нам расплачиваться…
— Сколько же раз нам за одно и то же расплачиваться с ними? — воскликнула Моника и тут же накинулась на девочек. — Чего болтаетесь, лентяйки проклятые! Где ваши тяпки, где корыто с листьями для свиней? Я вам…
— За те дни, что мы лошадьми и людьми на Сперкаев вкалываем, у чужих каждый из нас полностью бы как батрак заработал. — Прогнав детей, она повернулась к золовке. — Десять шкур с нас дерет… Это ты, старая, все намудрила, вот и завязли мы теперь, — сердито глянула Моника на свекровь. — Да, да, не оправдывайся! Ох, Иисусе, когда, пресвятая богородица, все это кончится?..
Громыхая ведрами сперва на кухне, затем у колодца, она долго еще кляла жизнь, родственников, собственную долю.
На дворе Сперкаев они задержались недолго: едва женщины вошли во двор, хозяин вышел навстречу и повел в поле. Анна так и не успела рассмотреть двор новоявленного богатея, о котором по дороге сюда рассказывала ей Моника: выгребной скотный двор, откуда каждое утро выкидывают навоз, каменный погреб с проточной водой — студить молочные бидоны, длинные столы и скамьи под навесом сарая, где едят батраки и толочане, потому как в комнатах у Сперкаев полы крашеные и хозяйка боится, как бы там не наследили.
В поле Сперкай шагал впереди остальных, проворно перебирая короткими ногами, временами подпрыгивая и размахивая над головой вилами. За эти восемь лет он заметно раздобрел, но одет был как все латгальские мужики: грубые штаны, длинная рубаха, жилет, линялая солдатская фуражка, постолы на босу ногу.
Женщины — Спрукстовская Геле, две девчонки-подростки, дочки новохозяев с мызы Пильницкого, и Моника — шли не спеша и от мужчин сильно отстали.
— Пока женщины на этом поле валки переворачивать будут, мы на том вешала поставим. Потом все вместе складывать возьмемся, — распорядился хозяин. Затем, широко шагая, повел мужиков к месту бывшего сада Лиетауниека. Скошенный вчера клевер там уже сильно подвял и опал. Не так, как здесь, где стояла Анна. Тут валки напоминали поднятую пароконным плугом дернину.
— Потуже подпояшьтесь, а то как бы грыжу не схватили! — Бойкая Геле сдвинула с головы косынку, потерла руки и с силой ткнула грабли под скошенный клевер.
— С ума спятила! Грабли сломаешь, если такой ворох поднимешь, — прошипела Моника, хоть и сама поддела ничуть не меньше, за ней встали обе девчонки и последней — Анна. Чтобы видеть, как работают остальные. В тюрьме она приучилась быть осмотрительной, не горячиться.
Подзавядший клевер тяжел. Переворошив полвалка, Анна выпрямилась, расстегнула кофточку и вытерла на лбу и шее капли пота. Трудно… А шедшие впереди девчонки-подростки держались как ни в чем не бывало. Даже не раскраснелись как следует. Привычные.
Надо взять себя в руки… О том, как она поработала в первый день, быстро узнают и знакомые, и чужие. Окажется, что она хилая и слабая, никто ее на работу не возьмет. А надо спешно искать работу, хотя Петерис и уговаривал отдохнуть. Да, должно быть, те, впереди, приноровились проворно ворочать тяжелые валы. Вот та же белобрысенькая, что за Моникой идет, играючи переворачивает клевер. А она, по крайней мере, лет на пять моложе Анны.
Перевернув пятый ряд, Анна почувствовала себя так, словно ее пропустили через жернова: руки, плечи, спина и грудь ныли, на висках и шее пульсировали набухшие жилы. Пот лился градом. Удивительно, откуда в ее тощем теле оказалось столько едкой влаги…
