Анна с интересом рассматривала работника айзсаргской начальницы. Красивый и самоуверенный. Вертится, будто напоказ себя выставляет, говорит обрывисто, чванливо.
— В этом году мы все больше машинами… — чуть шепелявя, отвечал он тихонько спрашивавшему Сперкаю. — Жнущей машиной, гребущей машиной. И молотить тракторной машиной будем. В нашем хозяйстве это можно себе позволить.
— В вашем хозяйстве, — посмеялся Игнат Лиелюрис, — будто ты и впрямь хозяин в Розулях.
— А тебе завидно?
— Берите полдник! Пахту хлебайте по очереди! — Сперкай поспешил поделить хлеб. — Пейте смело, ее в подойнике достаточно… Что скажешь нам? — надкусывая самый большой ломоть, спросил Сперкай Янку. — Не прогулки ради пожаловал ты к нам?
— Нет, не прогулки! — И Янка засунул руки в карманы широких штанов. Вон что! В руках у него оказались кипы печатных листовок. — Завтра крестьянская партия в Пурвиене на рыночной площади собрание проводит! Чтобы люди за достойных депутатов голосовали!
— Только крестьянский союз выступит? — потянулась Анна за листком.
— А на что тебе другие? — наморщил лоб посланец айзсаргской начальницы. — Будут и другие. Но мы должны слушать этих. Потому как крестьянский союз самый правильный. Хозяйка Розулей так и велела всем передать…
— Надо бы сходить… — сказал Юрка Спулис. — Может, что-нибудь новенькое услышим.
— Нашел чем в рабочее время заниматься… — хозяин «Сперкаев» сложил листок Урпина и сразу спрятал в жилетный карман. — Потом нагуляешься, на досуге.
— Если зовут, надо идти. А то как узнаешь, какая партия самая лучшая? — съязвила Анна.
— Таких, как ты, к выборам и не допустят. — Слова Анны Сперкаю не пришлись по душе. От рабочего, который шатается где-то, проку мало. — Завтра у нас тут работы невпроворот. Пока такая погода держится, подсохнет клевер, копнить будем.
— А я завтра все равно в местечке быть должна. И без всякого собрания. Я в течение трех дней должна в полиции зарегистрироваться. А потом каждую неделю являться, как указано, пока не пройдет установленный срок, — объяснила Анна.
— Так какой же работник из тебя? Кто из хозяев станет работника держать, которому каждые несколько дней в полицию являться?
— Потому я нигде еще и не нанялась.
— Нанялась или не нанялась, а нам летняя батрачка нужна. Была бы как все люди, так уже сегодня вечером могла бы на ночь на наш сеновал забраться.
— На сеновал, значит?
— Все мои поденщики там спят. Ты, Аня, могла бы хоть помогать от случая к случаю… — сказал Сперкай, а сам прикидывал, как бы повыгоднее для себя все устроить. — Я еще надежную батрачку поищу. А тебе, Аня, вот что скажу: бегать в местечко тебе незачем. Из-за полицейского уж во всяком случае. Глемитис мне почти как родственник. Он у меня завсегда на свиных поминках, на каждом празднике днюет и ночует. Скажу, ты у меня, и делу конец.
— И вовсе не конец. Регистрация в полиции законом установлена, и еще неизвестно, что будет хозяину, когда его вызовут к уездному начальнику и спросят, почему он человека подбил закон нарушить?
— Видал! — по-мальчишески присвистнул Янка Урпин. — Ученая какая!
— А ты как думал? — вызывающе посмотрела Анна на парня.
— Ученая!.. — Сперкай торопливо завернул в тряпку оставшийся от полдника хлеб. — Чересчур ученая! Целых восемь лет в казенной школе проучилась. Так иди, Янка! Тебе еще и в другие усадьбы надо.
— Надо. — Урпин засунул оставшиеся листки обратно в карман. — В Бириниеки, Вецумы, Старую… Ну, здорово! — Хозяйке «Сперкаев» относить посуду не стал.
— Ну что ж, отдохнули — и опять за дело… — Сперкай поднял брошенные работниками грабли и вилы. — Прохладнее стало, играючи поработаем.
«Ну и мироед… — удивилась Анна. — Играючи поработаем…» Как настоящий серый барон. Она вспомнила подругу по камере Иду. Вспомнила серых и полусерых баронов, у которых та служила: даже в пахоту и вывоз удобрений, пока лошади отдыхали, те ухитрялись работникам занятие найти. До полудня, говорят, пот проливали, так теперь, чтоб руки отдохнули, топором помашите, хозяйке дров для печи наколите.
Раскладывать траву на вешала кончили после захода солнца. Когда багровевший за болотом небосклон стал красно-фиолетовым, как скинутая с наковальни стынущая железяка. Пока работники отряхивались, Сперкай еще раз обошел копны, в каждую засовывая руку, проверяя, плотно ли сложена, и, добравшись до крайней, махнул рукой толочанам, простился:
— До утра!
— А ужин? — не утерпел Юрка Спулис.
— У матери поужинаешь, у себя дома. — Моника вскинула на плечи двузубые вилы. — Пошли! — Это было сказано Анне, тоже едва удержавшейся, чтобы не надерзить Сперкаю.
«Должно быть, она права. Что слова попусту тратить». Анна пошла за невесткой, уже шагавшей по тропе через разоренный сад деревни Пушканы.
На склоне Глиняной горки Анна на дороге в Пурвиену была единственным путником. Но за большой липой, где пушкановская дорога соединяется с главным большаком, возник стройный босоногий парень в узких штанах. Он широко ступал, как аист, покачиваясь и размахивая рукой, в которой нес связанные веревочкой постолы.
