«Незнакомый. Должно быть, с известкового завода…» Анна ускорила шаг, чтобы догнать путника. Бывшие бунтари из пушкановской окрестности разбрелись кто куда. Мать Викентия умерла, Ядвига живет в каком-то курземском уголке. Интересно было бы с парнем поговорить… Что думает рабочий с известкового завода. Или, может, он из тех, что углубляют реку?
Чужой, заметив, что девица быстро догоняет его, на первом же повороте дороги перешел на другую сторону. И поплелся по самой обочине, не оглядываясь и не обращая внимания на появлявшиеся повозки и седоков. Некоторые из них знали босоногого и звали к себе на повозку. Но он упорно отказывался. Кое-кто кричал ему, он не отвечал. Только раз, когда какой-то невзрачный мужичонка крикнул с повозки: «Здорово, Лачплесис!» — парень повернулся к нему лицом и ответил:
— Да здравствует свободная Латвия!
«Смотри-ка, родственник по духу шалому Антону Гайгалниеку». И, добравшись до тропы, уходившей к железнодорожному переезду, Анна свернула на нее. Но около ясеней, где приходившие босиком пушкановские богомольцы летом обычно обувались, она все же оглянулась на большак. Где сейчас этот чудак?
«Дался он мне!» — рассердилась на себя Анна. И дальше, до самого городка, она так торопливо шла, словно боялась опоздать на поезд.
Пурвиена начиналась сразу же за железнодорожной насыпью. Домишки, хибарки, дома и дворы, садики, овощные грядки, переулки и улицы — пестрое нагромождение зданий, построек, мешанина канав и насаждений. Совсем как много лет тому назад, когда дочка пушкановского Гаспара въезжала сюда на отцовской повозке с широко раскрытыми от удивления глазами. За эти семь лет прибавилось лишь несколько новых домов, а многие старые обшарпались и скособочились, как древние старухи. Помимо скупщиков, кидавшихся с обочин дороги к крестьянским повозкам, в Пурвиене сейчас заметно немало праздношатающихся молодых людей. Они сновали между прохожими, кого-то догоняя, куда-то спеша.
Новым, по сравнению с прошлыми временами, для Пурвиены было то, что повсюду чувствовалось дыхание политической жизни государства. Повсюду агитационные предвыборные плакаты. Точно развешанное многоцветное белье, они пестрели и колыхались на заборах, стенах домов, телефонных столбах и воротах, на щитах для объявлений. Вот сине-бело-желтая простыня с упряжкой на извилистой дороге, и над всем — черная надпись: «За прямые дороги в Латгале! На выборах в сейм все как один голосуйте за список №…» На синем фоне другого плаката — красная, угрожающая рука и призыв «За мир и порядок!». Еще дальше — на темно-коричневом круге — призыв голосовать за другой список, за партию старообрядцев, которая в пост обеспечит верующих постной рыбой. И плакаты бывших вкладчиков, мелких крестьян, новохозяев, домовладельцев, польских демократических крестьян, католического и крестьянского союзов. Предвыборные плакаты более тридцати партий и групп.
В этом смешении красок, букв и лозунгов Анна искала глазами списки левых рабочих и трудовых крестьян. Однако те или не успели еще вывесить, или были уже сорваны и залеплены. Около аптеки, где на дощатом заборе простирался плакат демократических крестьян, она заметила обрывок полузакрытого красно-черного листа, на котором можно было прочесть: «…список рабочих и трудовых крестьян №…»
Анна остановилась на самом оживленном углу улицы, где стены домов были обклеены больше всего.
К кирпичной стене железной лавки Ионты Ленцмана на изрядной высоте — огромный красно-бело-красный лист с плечистой фигурой посередине, которая угрожающе сжимала в увесистом кулаке цифру «3». Под плакатом сгрудилась кучка молодых людей, и среди них — бойкий светловолосый парень в городском пиджаке. Он что-то усердно разъяснял или доказывал. Анне показалось, что она парня где-то видела, но никак не могла вспомнить, где именно.
— «Согласиться с проповедью единства крови и веры всех латгальцев для бедной крестьянской и рабочей молодежи означает подчиниться власти эксплуататоров, господ, богатых хозяев, — услышала Анна наполовину латышскую, наполовину латгальскую речь. — Никто не спасет людей труда, кроме их собственного союза. Один за всех, и все за одного! В Латгале людей труда, и молодых, и старых, большинство. Если мы воспользуемся правами, которые нам дает демократический строй, если убедим своих близких и знакомых в день выборов в сейм голосовать за старую, давно испытанную партию…»
Соцдемовский митинг! Анна поняла, что здесь происходит. Но агитировать парень умеет, этого отрицать нельзя.
Убежденный… Среди них и такие есть, которые верят в то, что говорят. Вот тебе и аргумент против Ривы Берман, та в тюрьме упрямо утверждала, что социал-демократические ораторы не способны увлечь слушателей.
