— Умоляешь меня? Значит, умоляешь… — болезненно сморщился он. Настала минута, когда, по крайней мере, должно было начаться землетрясение. Но стоило ему взглянуть на Штаммера, как ярость Андриса спала, точно глубоководная волна, и занесенная рука повисла в воздухе, даже не завершив замаха, — таким испуганным и смешным показался ему красавец актер…
— Не понимаю. — Роман переступил лужу, набежавшую от таявшего в Верманском парке снега. — Она твоя жена, ты любишь ее…
— Любил… — Андрис угрюмо вперился глазами в носки своих ботинок, замызганных в весенней грязи.
— Ну любил. И как раз потому, что любил, тебе не следует, не к лицу поступать по-детски. Как маленьким Анныне и Гриетыне: как повздорят, так хватают свои игрушки и клянутся не играть больше друг с дружкой. А как в таких случаях разумные люди ведут себя? Через день-два, когда приступ гнева уляжется, встретятся, поговорят, выяснят отношения. Сходят затем вместе в кино или кафе. Нормально. Мелита ведь тоже в организации, старый Ламберт — профсоюзный деятель еще довоенного времени. Потолковали бы.
— Потолковали бы! — махнул Андрис рукой.
Нет, Роману все же всей правды не откроешь. По крайней мере, про последнее позорное объяснение. Про разговор третьего дня, когда он явился к Мелите, как будто за забытыми вещами, и попытался выдвинуть примирительную платформу. Он предвидел, что старый Ламберт станет читать ему нотацию, но что так поведет себя Мелита, он не ожидал. Она нагло рассмеялась ему в лицо и положила перед ним уже готовое прошение о расторжении брака. «Вот тебе мое извинение! Не привыкла я из заплеванной миски есть». После этого еще что-то говорить, разумеется, было бы совершенно недостойно мужчины. Он подписал прошение, великодушно пообещав в день получки уплатить шестьдесят латов судебных издержек, и ушел окончательно и бесповоротно.
— Нет такой жены, которая не попыталась бы хоть раз отведать плод тайной любви, — очень серьезно начал Роман. — Это, так сказать, натура самки. Твоя не исключение. А коль скоро мы это знаем и понимаем, то нас ничто не должно удивлять и поражать. Ну, допустим, твоя Мелита оступилась…
— Она не моя больше. Сколько раз мне повторять тебе это?
— Ладно. Мелита не твоя больше. Так заодно ты уже и не зять старого Ламберта, профсоюзного льва. А это уже совсем нехорошо. Вскоре, в связи с комбинациями коалиции, начнется перестановка чиновников городской управы. До сих пор тебя выручал Мелитин старик. Посты чиновников четырнадцатого класса на земле не валяются.
— Так что же мне делать? На животе перед ним ползать?
— Ползать или не ползать, но раньше думать надо было. А что, если твои бывшие родственники вздумают тебе отомстить? Мелита захочет свои когти выпустить. Можешь лишиться места.
— Ну и пусть. — Андрис неподвижно уставился вдаль.
— Хвастать — не косить: спина не болит. А что ты делать станешь? На общественные работы подашься?
— И на общественных работах люди работают.
— Люди, конечно. Однако…
— Ну чего ты пристал ко мне? Не знаешь и не хочешь понять, что у меня на душе творится. Была бы возможность, исчез бы на какое-то время из Риги. А вообще, закроем эту тему!
— Закроем, закроем… — согласился Роман и предложил пойти дальше. — Пройдемся до кино «Маринэ». Может, скоро там опять какой-нибудь русский фильм покажут? Однажды я в программе варьете Утесова с его труппой слушал. Знаешь, нечто небывалое. Жаль, что русских артистов теперь в Латвию больше не пускают. Националист Скуениек побаивается коммунистической агитации. Недавно один из его департаментских директоров, не помню, кто именно, не то Салнайс, не то другой, сказал, что русские фильмы, русские артисты для Латвии, как нож в спину. Насмотревшись русских художественных программ, неинтеллигентные латыши начнут думать, что все разговоры о голоде и разрухе в России — болтовня. В одном провинциальном местечке… Послушай, — осекся вдруг Роман, — ты с демобилизованным воином Пурынем знаком?
— Знаком. Ну и что?
— Он может тебе помочь.
— Помочь?
