— Конечно. На работу вне Риги пристроить. Видишь, позиции Пурыня теперь в левой фракции Центрального комитета партии упрочились. У него свои тайные намерения. О планах левых мы уже кое-что слышали на собраниях коллегии пропагандистов. Помнишь, сразу же после выборов. Ну, о необходимости изменить тактику, о работе с массами. Пока в Англии Макдональд не переметнулся к консерваторам, пока социал-демократы в Европе не потерпели поражение и в Германии гитлеровские молодчики не стали бить наших, левая фракция не шумела. А теперь другое дело. Теперь все увидели, что массы от социал-демократов отворачиваются. И вот должен увидеть свет план Пурыня. Теперь вспомнили о нем: обратно, мол, к старым, славным традициям партийной работы тысяча девятьсот пятого года! Обратно к практике партийной работы тех времен. К пропаганде на местах! Чтобы в волостях, в малых городах, абсолютно повсюду, агитация между выборами в сейм не была предоставлена местным уездным организациям, Латвию надо поделить на пропагандистские округи, и в каждой из них должен действовать назначенный Центром профессиональный агитатор. Зимой, летом, изо дня в день. Теперь ты понял, что я хочу посоветовать тебе?
— Не совсем.
— Тугодум! Понимаешь, пропаганда тебе неплохо дается, к тому же ты латгалец, а латгальский вопрос теперь на повестке дня! Так почему бы тебе не поговорить с Пурынем? Мой шеф сказал, что центральный комитет уже выделил средства для оплаты пропагандистов латгальского филиала. Там обеспокоены: как бы латгальцы не примкнули к рабоче-крестьянской платформе. Боятся, как бы коммунисты не захватили Латгале в свои руки. Пурынь настоит, так тебя примут в штатные агитаторы. Будешь на своем месте и среди своих.
— Может, ты и прав… Я с обязанностями уездного пропагандиста справился бы.
— Вот видишь! Пошли в общество к Пурыню!
Утра в конце марта прозрачны и звонки. Ломаясь под ногами пешеходов, тонко звенит лед, затянувший за ночь все лужи, наст проваливается. На восходящем солнце поблескивают заиндевевшие ветви деревьев и кустов, и голубое небо, светлея, поднимается все выше и выше. В роще прилежно долбит дятел, призывно скрипят колодезные журавли. Постукивая оглоблями, далеко к горизонту скользят дровни запоздалого лесоруба.
В такое утро кажешься себе почти невесомым, легким, как птица, и ноги сами мчатся вперед. Непонятно бодрящую силу вселяет это предвещающее солнечный день утро конца марта.
Заиндевелая дорожка по низинам и холмам, по жнивью: на запад, к едва различимому земляному валу, к насыпи возникающего шоссе, начатого прошлой осенью. К прейльскому тракту. Новое шоссе тянется по хребту бугров. Наметившие его инженеры избегали топких лощин и низких берегов Дубны. Строительные работы развернулись. Еще издали над пятнами снежных наледей видны высокие накиданные красноватые глинистые бугры, серые гравийные кучи и груды известняка. Известняк дробят, щебень грузят на носилки подростки и женщины, таскают и сбрасывают его на место насыпи. К земляному валу, точно тропы исполинских муравьев, тянутся врезанные подводами колеи.
Анна Упениек переложила узелок в другую руку и ускорила шаг. Около насыпи уже собрались рабочие, прямо полем спешили припозднившиеся.
Справа проселочной дорогой к месту строительства приближался велосипедист. На сверкающей на солнце машине он напоминал черного взлетевшего жука.
«Мастер Иевинь… Какая нечистая сила принесла его в такую рань?»
У будки мастера, где хранится инструмент, у дощатого сарайчика, сбоку окошко, а спереди — измазанная дегтем дверь. Перед будкой собрались дробильщики известняка в грубых блузах, землекопы в онучах; медлительные и сгорбленные, словно придавленные тяжестью земли, женщины, подносящие и равняющие гравий. Шоссейные рабочие перед дверью будки полукругом обступили двух человек: дорожного мастера и неизвестного. Мастер раздражен, говорит шепелявя:
— На моем шоше тебе делать нечего! — Иевинь имел в виду шоссе.
— Господин Иевинь, так вы же вчера обещали, — возражал неизвестный осипшим голосом.
— Обещанного три года ждут…
— Но, господин мастер…
— Я шкажал, что для тебя у меня работы нет. Штупай! — Видно, не желая, чтобы вмешались остальные рабочие, Иевинь повернулся и, громыхнув окованной дверью будки, захлопнул ее за собой.
— Но вчера… Господин мастер…
— Вечером в контору звонили сам инженер и розульская барынька, — сказала женщина, стоявшая рядом с Анной. — Мастер принять посулил, а как он примет, когда такие большие господа против? Орден у него уже отняли. Потому как в тюрьму попал.
