Руководитель гротенской подпольной коммунистической организации Дзенис, как уже упоминалось, увлекался искусством. Отобрав подходящую березовую или липовую корягу, он на досуге начинал над ней колдовать. Единственный столик в комнате, за которым он ел и на который ставилась посуда, он накрывал клеенкой, раскладывал на нем остроугольные, прямоугольные, полукруглые и сверлильные резцы, ставил повыше, на перевернутую глиняную миску, лампу с пятилинейным стеклом и, усевшись на табуретке, принимался за работу. Дзенис любил резать человеческие фигуры: подростков, мужчин и женщин, нищих и удалых парней, развеселых девчат и изнуренных аскетов со скрещенными на груди или свисающими в бессилии руками. В маленькой комнатке на дощатых некрашеных полках вровень с человеческим глазом были расставлены с десяток полностью или еще не совсем завершенных изваяний. Они очень украшали тесное и бедное жилье Дзениса, как крестьянскую курную избу украшают цветочные венки, березовые ветки на Троицу и нарядные полотенца с вышитыми краями. Стоило человеку, вошедшему в комнату, взглянуть на вырезанных из липы ребят, беспечно смеющихся над застывшими в святости горемыками, как у него тоже поднималось настроение. Достаточно было посмотреть на спокойные лица созданных резчиком простых тружеников, как становилось спокойнее на душе. Умиротворяющее и благотворное воздействие искусства испытывал каждый, кто любовался созданными Дзенисом изваяниями. А прежде всего — сам художник. Утомленный, измученный, каким он обычно приходил домой с работы и подпольных дел, Дзенис, занимаясь своими поделками, постепенно успокаивался, к нему возвращались бодрость и хорошее расположение духа, которыми он поддерживал и товарищей. Стремление воплотить в образы характеры, черты которых отражали бы душу задуманного героя, ободряло Дзениса — как заключенного каторжной тюрьмы ободряет сочинение стихов. Художественное творчество освобождало от гнетущего влияния среды. Вырезая из дерева разные человеческие лица, Дзенис насвистывал, напевал и думал одновременно о людях, с которыми встречался недавно, встретится завтра, и о тех, которых ему как партийцу еще предстояло сплотить общим сознанием и волей к действию. Размышления подчас уберегали Дзениса от упрощенного подхода к людям.
Дзенис вырезал фигурки еще в детстве. Еще задолго до того, как, благодаря новому паспорту, он из Казимира Урбана превратился в Язепа Дзениса. Резать по дереву он начал в глухом уголке Балвинской волости, где пас коров крупного балтийского хозяина Биезума. Из обрубков ствола зеленой липы или осины вырезал головы людей, животных или птиц. Для него это тогда было таким же времяпрепровождением, как для других пастушков выделывание дудок или постройка игрушечных мельниц. Иметь с этого доход ему тогда и в голову не приходило. Просто ковырялся, коротал время, пока однажды шедший пастбищем подмастерье кузнеца из имения не заинтересовался его работой.
— В тебе, братец, есть что-то от художника! — удивленный, тот уселся рядом с пастухом. — Черт подери! Знаешь, я тебя, парень, сведу со студентом из Петербурга. В нашей округе есть такой. Кто знает, может, ты со временем знаменитым человеком станешь.
Казимир в условленном месте ждал целую неделю подряд, но студент все не шел.
А так получилось потому, что в волость нагрянули военные всадники с короткими ружьями за спиной, увели с собой и подмастерья, и еще нескольких молодых парней и долго искали повсюду какого-то столичного смутьяна. Казимир был тогда бесконечно несчастен, но слова о том, что из него мог бы выйти художник, запали в душу. Теперь он стал возиться с фигурками не только чтобы скоротать время. Казимир Урбан хотел сам, собственными силами стать художником. Терпел насмешки хозяина и еще более обидные издевки пьяницы-столяра, к которому отец отдал его в обучение как «помешанного на дереве». Позже, попав вместе с сельскими ремесленниками в Петербург, Казимир время от времени расспрашивал о художниках, хотел заработать денег, чтобы поступить в художественную школу. Чуть было уже не начал учиться, но как раз в то время на фабрике, на которой Казимир работал, объявили забастовку. Начались аресты, среди арестованных рабочих оказался и юноша из Балвинской округи. В тюрьме он сошелся с русскими революционными рабочими, и борьба пролетариата вскоре стала его главной жизненной целью. Однако в организацию, к которой он принадлежал, пробрался провокатор, и через некоторое время Казимир уже гремел цепями, переправляемый по этапным тюрьмам в далекую Сибирь. На севере сын балвинского батрака опять увлекся резьбой по дереву. Искусством Казимира любовались ссыльные, восхищались местные жители, а бывшая курсистка товарищ Валя с таким усердием взялась за развитие его эстетических взглядов, что сдружились навсегда.
— После революции будешь учиться в академии художеств, — сказала Валя. — По партийному мандату. Как пролетарский талант.
