Однако победа революции в России не открыла еще перед Казимиром двери художественной школы. После свержения царя большевики взялись за оружие, чтобы защитить революцию. В конце восемнадцатого года, вернувшись с латышскими полками в Латвию и получив наконец соответствующее назначение, он так и не успел снять солдатскую шинель. Наступали интервенты и белогвардейцы. В боях на Венте его ранило, лечиться пришлось в далеком тылу. Когда он поправился, за Советской Латвией осталась лишь совсем крохотная территория — зажатая между тремя фронтами Латгале. В таких условиях думать об искусстве, конечно, было некогда. После захвата Латгале белыми, партия направила его, как не скомпрометированного в уезде, на нелегальную работу. Казимир прибыл в деревню Даугавпилсского уезда с паспортом умершего петербургского товарища — столяра Язепа Дзениса, сдружился с местными русскими ремесленниками, пережил первую пору так называемого «установления гражданского порядка» в белой Латвии, легализовался и поселился в Гротенах. Он был ремесленник-холостяк и, как все холостяки, чуть чудаковат. Его чудаковатость выражалась, прежде всего, в том, что краснодеревщик никогда не распространялся о своем детстве и годах ученичества, не хвастал своими успехами в прошлом. Но кое-что Дзенис у Казимира Урбана все же заимствовал — страсть к резьбе по дереву. И в Гротенах нож и резцы скульптора всегда лежали в его вещевом ларце; в минуты усталости и одиночества, которых, надо признать, было совсем немного, товарищ Дзенис посвящал себя искусству. В последнее время прочтя какую-нибудь книгу или газету, прятал ее в хитроумно придуманном тайнике, устроенном в дверном косяке.
Этой ночью, после побега из профсоюза и долгих скитаний по улицам, работа не спорилась. Черты человеческого лица на блекло-желтом липовом обрубке никак не оформлялись. Мастер ковырял резцом без вдохновения. То и дело прислушивался к доносившимся с улицы шумам, слушал, как за тонкой дощатой перегородкой обменивалась отдельными словами хозяйская чета, порою поглядывал на стоявшие на полке изваяния. Среди них было несколько церковных святых — угловатых, грубых, словно вытесанных зазубренным топором.
Обождав, пока голоса на хозяйской половине совсем затихнут, Дзенис отложил начатую работу, повесил на закрытое ставнями окно одеяло и взял с полки самого пухлого святого. Затем осторожно запер на задвижку двери в сени и на хозяйскую половину, опять уселся возле лампы и, выковырнув из изваяния, там, где был черный сук, затычку, повозился немного и отвинтил святому голову. Под ней оказалась круглая выемка, куда большая, чем нужно для того, чтобы закрепить голову. В выемке был спрятан сверточек. Потыкав костяной стекой, он извлек плотно сложенный журнальчик: «Боевой товарищ» — было напечатано в левом углу, а выше — столь дорогие угнетаемым слова — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и «Без борьбы нет победы!»
Пододвинув поближе лампочку, Дзенис не спеша принялся читать журнал и, будто отчеркивая, будто читая по складам, вел под мелкими строчками костяной стекой, чтобы прочитанное как можно глубже врезалось в память. Так читать он приучился в годы, проведенные в тюрьмах. Пользоваться карандашом и бумагой нельзя было. Откуда знать, в какие руки еще попадет листок с записями. Конспиратору, если он живет пока легально, надо все запоминать: пароли, людей, адреса, тексты партийных документов и писем. Конспиратор вправе записывать только то, что никогда не вызовет подозрений у стражей государственного угнетения. Однако шпикам любая написанная строчка кажется преступной, и поэтому лучше обходиться без записей.
«Агитация среди масс, единство рабочих и воспитание кадров сегодня являются для нас главными вопросами», — сделал вывод Дзенис, кончив читать. А это значит разоблачать буржуазию и меньшевиков, защищать социалистическую Россию от поджигателей войны, организовывать рабочих и трудовую молодежь. Организовывать по-новому и при этом убеждать также рядовых социал-демократов. Потому что за меньшевиками следуют многие обманутые ими честные рабочие.
Организатор гротенских революционеров мысленно представлял себе коммунистов, комсомольцев и знакомых ему социал-демократов городка и волости, словно всматривался в их лица. Иное видел напряженным, полным воли и упорства, иное казалось изборожденным ненавистью, а иное — каким-то неопределенным.
«Для руководства комсомольцами нужен настоящий конспиратор, профессиональный революционер. Салениек теперь уже не может руководить даже кружком сочувствующих. — Будто объяснял Дзенис невидимому собеседнику. — Салениек деконспирирован, он на какое-то время должен отойти от дел… В связи с разгромом профсоюза волна арестов ширится, не исключены случайные провалы. Поэтому надо изменить формы работы, установить в ячейках параллельные связи. И надо работать с такими, как Дагис…»
