— Стало быть, вы сознательно решили перейти из-под моей власти под власть папы и из-под державы Иоанна под державу Казимира? — обратился тут к Борецкому митрополит.
— Стало быть, — отвечал Дмитрий Исакович с завидной невозмутимостью. — И если ты, отче, судя меня, воображаешь из себя воина Христова, то заблуждаешься, и ты теперь аки игемон языческий, судяй вирных сынов Господних.
Так и есть! Мнит себя новомучеником!
— А как, если я не предоставлю тебе такого счастья принять от меня мученическую кончину? — спросил государь Борецкого, волнуясь и чувствуя себя в неприятном положении, будто он и впрямь был языческим вождём, творящим расправу над истинным христианином.
Борецкий молчал, с вызовом глядя прямо в глаза Иоанна. В сей миг из дальнего угла раздался голос Ощеры, который, оказывается, отрыдав своё, всё же явился на правёж:
— Не можно прощать их! Кровь русская взывает к отмщению! Врут они — не ради христианства сговаривались с Казимиром, а токмо для барышей да выгод новых. А то на Руси не знают, каковы Борецкие! Казни их, государь, не жалей!
Всё в Иване вскипело:
— Только неутешное горе прощает тебя, боярин Иван Васильевич! Никто же не давал тебе права высказываться.
— Но он прав, государь, — сказал Холмский. — Кровь русская взывает к отмщению, и не только наша, но и кровь новгородцев, коих сии изменники повели против своих же соплеменников.
— Племя — ничто, Христос — всё, — отвечал Борецкий. — Если выбирать между Господом и единоплеменниками... Он же и сам заповедывал нам оставлять родственных своих ради Него.
— Вдвойне гнусно то, что предательство своё ты хочешь покрыть словами Евангелия! — гневно произнёс митрополит.
— А вы в злобе своей и про Евангелие забыли! — непреклонно отвечал старший сын Марфы Посадницы. Его стойкости можно было бы и позавидовать, да ведь он знал, какая кара ждёт его за измену, и, будучи умным человеком, понимал, что только так ещё можно понадеяться — вдруг да его речи тронут государя москальского.
Смекнув об этом, Иван хитро сощурился — ах ты, лукавая порода Борецкая! Думаешь, не угадаем твоего умысла?
В сей миг, будто нарочно, объявился гонец великого князя, окольничий Пётр Плещеев, посланный в Новгород узнать, каковы намерения новгородцев после поражения в Шелонской битве.
— А! — увидев его, обрадовался великий князь. Появление гонца сулило изменение в общем строе разбирательства, в котором нависло всеобщее недоумение. — Здорово, Пётр Михалыч! Иди ближе, докладывай, каково там в Новгороде?
— Худо, государь, — отвечал гонец. — Ничто их не вразумило.
— Вот как? — удивился Иван. — Не шлёт Господин Великий Новгород послов ко мне с челобитьем?
— Не шлёт, — плеснув руками, вздохнул гонец. — Беленятся бунтовщики новгородские. Бабы ихние, которые там всем заправляют, Марфа Борецкая, Ефимия Горшкова да Настасья Григорьева, никак не хотят смиряться, внушают свою крамолу господе и вечу. Уж и литовцы-то не спешат с новой подмогой, и оба ордена отказались воевать на их стороне, а ливонский магистр и вовсе запретил пропускать через свои земли связников между Казимиром и Новгородом, но всё равно — алкают, подлые, новых битв с нами! Пред самым моим отъездом оттуда там поднялся мятеж против бабьего самовластья, и те, кто за Москву, почти одолели, но всё же были сломлены, побиты, похватаны и казнены.
— Славно! — воскликнул, улыбаясь, Дмитрий Исакович. — Сильна новгородская вольность! Ещё навоюетесь с нами, москали проклятые!
Тут он явно перегнул палку! Иван Васильевич с ненавистью взглянул на него, и на сей раз Борецкому пришлось отводить глаза. Он, видно, и сам понял, что перегнул.
— Славно, говоришь? — зловеще промолвил государь, продолжая жечь Борецкого своим гневным взором. — Радуешься, что матерь твоя с такими же дурами, как она сама, продолжает махать ручищами? А вот я ей ручищи-то поукорочу! И ей, и сварливым подругам её. Этот, что рядом с тобой, — Кузька Григорьев? Жаль, что горшковского змеёныша не удалось поймать! Ну ничего, и этих будет достаточно. Так вот, вольные птички новгородские, каково будет моё суждение. Дмитрия Борецкого, Ваську Селезнёва, Сухощёка да Куприяна Арбузова, чьи подписи стоят под позорным докончанием с Литвою, приказываю повесить.
Видно было, как побледнел Борецкий, как поник головой Селезнёв, доселе тоже взиравший на москалей гордым взором, как понурились двое других приговорённых. По келье прокатился одобрительный ропот.
— Но я милостив, — сказал тут Иван Васильевич. — Не предам изменников столь позорной смерти, аки воров, а переменю приговор свой. Приказываю их, како они есть бояре и знаменитые воины, не повесить, а лишить жизни усекновением головы. Надеюсь, все присутствующие согласятся с таким приговором.
Никто не возвысил свой голос против.
— Отче, — повернулся государь к своему духовнику, Андрониковскому игумену архимандриту Митрофану, — твоё последнее слово, яко ты еси пастырь мой. Прав ли я, рассудив так?
