В келье воцарилось гробовое молчание. Борецкий, уже не скрывая своего отчаяния, которое так и светилось в его глазах, с надеждой взирал на иеромонаха. Так же смотрели, затаив дыхание, и остальные осуждённые. Долго молчал игумен Митрофан. Наконец заговорил:
— Суд Божий главнее твоего суда, Иоанне. В сём нет никакого сомнения. Как бы ты ни наказал изменников, а Господне наказание явится для них куда более страшным. Что совершили они? Продали душу свою, как ты обмолвился? Предались лукавому? Иные усомнятся в этом. А я скажу: да, продали душу, да, перешли в услужение к врагу рода человеческого. Я бы должен просить о помиловании им... Но я молитвенно обратился душой к Господу и услышал ответ Его: суд твой справедлив. И люди, тобой обречённые на казнь, никак не должны рассматриваться как почётные пленники, коих следует обменять или потребовать за них выкуп. Богатая Марфа любые пенязи заплатит... Нет, не почётные пленники пред нами, а государственные преступники. Бог с тобою, Иоанне, в сей миг реку так: твой суд — суд Божий.
— Спаси Христе тебя, отче, — взволнованно произнёс государь, низко кланяясь своему исповеднику. — Стало быть, решение моё твёрдо. Отвести их сей же час за стены монастыря и на берегу Полисти обезглавить. Ощера, поручаю тебе лично распоряжаться всей казнью. После того, как казнь совершится, приказываю мёртвых уже не считать изменниками, а воздать им всякие почести — уложить в красные гробы, предварительно обернув омытые тела в драгоценные аксамиты. Дать четыре повозки, лошадей, и пусть несколько человек из пленных новгородцев будут отпущены ради сопровождения обезглавленных тел в Новгород. Повторяю: никаких надругательств. И пусть сам митрополит и игумен Геннадий исповедуют их перед казнью. Прочих знатных пленников — Кузьку Григорьева, Ваську Казимира, Матвея Селезнёва, Грузова, Фёдорова да Федотку Базина — понеже их подписей под докончанием нету, отвезти в Коломну и заковать в железо. Суд наш окончен. Теперь же предадимся трапезе.
Когда осуждённых уводили, Иван заговорил с Холмским о псковичах, но краем глаза следил за Борецким. Надо отдать ему должное, Дмитрий Исакович вёл себя достойно — бледный, но не трепещущий, в отличие от остальных, он шёл прямо и сурово туда, куда его вели. У дверей оглянулся и громко произнёс:
— Проклятые! Щоб вам в пекле чер... — Его сильно толкнули в спину, и обрывок пожелания провалился за дверью.
Иван Васильевич перекрестился и сказал:
— Оставшихся посадить обратно в темницу.
Увели и этих.
— А казнённых отпевать... мы будем? — спросил Чудовский игумен.
— Полагаю, их в Новгороде лучше отпоют, — ответил митрополит. — Мы же сотворим молебен о упокоении их несчастных душ.
— Вот и славно, — заметил великий князь со вздохом облегчения. Он всё пытался настроить себя на то, что поступил правильно. Если бы не слова Митрофана, куда как тяжелее было бы сейчас.
Из этой кельи, где был свершён суд над изменниками, все перешли в трапезную. Игумен Геннадий и митрополит Филипп отправились исповедовать приговорённых к смерти. Покуда они не вернулись, никто не притрагивался ни к еде, ни к напиткам. Наконец первым в трапезную вошёл митрополит. За ним показался и Геннадий. Гул разговоров, царивший доселе, резко затих.
— Свершилось, — тихо промолвил Филипп. — Все исповедались мне и Геннадию вельми благочестиво и с покорностью приняли смерть свою. Помолимтесь, братие, о новопреставленных. Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих грешных — Димитрия, Еремея, Куприяна, Василия — и прости им вся согрешения их вольная же и невольная, даруя им Царствие Небесное и причастие вечных Твоих благих и Твоея бесконечный и блаженныя жизни наслаждение.
Едва он закончил молитву, появился и Ощера. Вид у него был суровый и усталый.
— Всё выполнено, государь, по твоему приказанию, — отчитался он. — Изменники казнены честь по чести, без поругания. Вскорости их омоют и, положа во гробы, отправят в Новгород.
— Ты бы хоть головы их принёс показать, — с недовольством пробурчал Андрей Горяй.
— Это лишнее, — возразил великий князь, поморщившись. — Спасибо тебе, Иван Васильевич, — обратился он к Ощере. — Садись ко мне ближе, и первую чару выпьем за упокой славного сына твоего, Константина Ивановича!
— Эй, грамотей! — окликнул Федьку дьяк Василий Мамырев. — Собирайсь!
— Куда? — всполошился Федька.
— В Новгород, — почёсывая за ухом, отвечал Мамырев. — Вольная тебе пожалована великим князем. Более ты не пленник, родимец.
— Василий Петрович... Да как же это?.. А ты же обещался!.. — заскулил Федька.
