Она тычет куда-то в небо сигаретой, зажатой между пальцами, и снова затягивается, беззаботно болтая ногой над бездной.
Невольно смотрю туда, куда она указывает, но вижу лишь набухающие тучи, которым все тяжелее ползти по серой взвеси неба.
– Там нет ничего такого….
– Ладно… – она говорит это так, что становится понятно, что она согласилась со мной просто от скуки и лени развивать этот возможный спор, – как скажешь…
Невольно начинаю всматриваться в небо, чтобы… ну я же прав… там нет никакого спящего верблюда… я же не дурак и не слепой… Но она говорит так, будто есть… да и соглашается только чтобы… Снова кошусь на нее. Она курит с таким непритворным наслаждением, что я отчаянно давлю в себе желание пнуть ее со всей силы.
– Чего тебе надо? – от злости в моем голосе проскальзывают жалкие подрагивающие ноты, и желание считать до нуля вспыхивает во мне остервенелой яростью.
– Мне? – она переводит на меня свой стремный взгляд, и я вдруг понимаю, что не могу разглядеть какого цвета у нее глаза. И хоть она сидит у моих ног, мне кажется, что она разглядывает меня свысока. – Ничего.
– Тогда чего ты тут сидишь?
– Здесь вид красивый. Особенно перед грозой… – она равнодушно отворачивается, стряхивая с сигареты столбик пепла, – люблю смотреть на облака…
– Если ты думаешь отговаривать меня и рассказывать мне о том, что жизнь прекрасна, только я этого не понимаю…
– Да делать мне больше нечего… – фыркает она, снова затягиваясь…
– Что?
– Собрался прыгать – прыгай… – кивает она скорее сама себе, – кто я такая, чтобы тебя отговаривать… Твоя жизнь… Делай, что хочешь…
– Вот так просто? – чувствую такую растерянность, что начинаю понимать, что ужасно замерз…
– Да…
– И… Ты не будешь меня… убеждать …
– Неа… – она тушит бычок о край карниза, роняя в двенадцатиэтажную высоту одинокие искры…
– Я все равно это сделаю… – почти хнычу я, чувствуя, что одиночество и непонимание, похоже, надели новые вставные челюсти и вцепились в меня с новой силой. И что терпеть, это с каждой секундой становится все непереносимее.
– Да вперед. Если ты уверен, что тебе это надо …
– Тогда уйди… – глаза ест, так будто я нырнул лицом в мешок с солью… – ты мне мешаешь…
– Чем интересно? Я просто сижу и курю молча. Это ты со мной разговариваешь…
– Я не могу сосредоточиться…
– Да? А, ну ладно, извини… – она поднимается на ноги одним текучим движением и оказывается почти одного роста со мной, – сосредотачивайся, настраивайся… готовься спокойно… не отвлекайся… Правда, у тебя это вряд ли получится, но всему свое время…
– Почему…
– Потому что у тебя есть вопрос, на который ты сам себе не ответил… – она разворачивается ко мне всем телом и упирает руки в бока.
– Какого черта я тебя вообще слушаю?
Она отрицательно качает головой, будто пряча смех на закушенной нижней губой.
– Ты действительно хочешь шагнуть вниз и превратиться в хреновое клубничное желе на фоне банальной грозы или тебе просто нужно, чтобы тебя обняли и пожалели?
В ее голосе нет ожидаемого мной веселья. И от этой тысячу раз прочитанной и прописанной фразы что-то ломается во мне под аккомпанемент летящего на нас грома… И то, что казалось совершенно непереносимым еще минуту назад, обрушивается на меня с такой силой, что я невольно осознаю, что до этой сумасшедшей секунды все было очень даже неплохо…
Тяну в себя воздух с каким-то страшным свистом, ощущая, как каждая клетка тела ломается под натиском орущих огнем демонов, превращающих меня в ничто, позорно качающееся на оборвавшихся качелях.
Ее детские руки, ледяные как штормовой ветер, ловят капли на моем лице кончиками пальцев. И там, где она касается меня, боль удивлено отшатывается, щерится, злится, но не впивается в полную силу.
– Эй… – ее голос касается моего слуха такой нежностью, что для меня исчезают все остальные звуки, кроме ее слов, – ты если так любишь клубничное желе, что непременно хочешь им стать, только скажи… и я тебя отпущу… исчезну и не стану тебе мешать… честно-честно…
И я вцепляюсь в нее изо всех сил, вжимая в себя и явно делая больно. Слышу ее рваный выдох, и что-то на остатках моего здравого смысла кричит, что так недолго ей переломать ребра или вообще придушить. Но отпустить ее, дрожащую от холода, и позволить испугавшейся было боли вновь развернуть во мне свои поминальные костры просто выше моих сил…
– Тише-тише… – нежность ее окрашивается сиплыми отзвуками, и я чуть ослабляю хватку, позволяя ей вдохнуть, – я рядом… я с тобой… и никуда не денусь в ближайшее время…
– Ненавижу клубнику… – голос сочится солью и ядом, заставляя меня позорно шмыгать, но ее пальцы путаются в моих волосах, и я забываю о том, что должен люто себя сейчас ненавидеть…
* * *
Мара
Баухоффер
Я люблю своего мужа. Ну как люблю… Я рада тому, что он есть в моей жизни. С ним мне никогда не бывает скучно…
