Прохожу на кухню и наливаю воду из кулера. Залпом выпиваю стакан воды, разворачиваюсь и ударяю кулаком в стену. Но это не успокаивает, начинаю снова и снова колотить стену, пока не сдираю костяшки в кровь. С горечью начинаю смеяться — и правда, зачем ей такой слабохарактерный придурок. Может и не нужно ничего менять. Может надо просто пережить немного. Все забудется и снова встанет на круги своя. Каждый будет жить своей жизнью. Аня выйдет на свою работу, будет расти сына. А в будущем найдет себе хорошего мужа. Зубы сами начинают скрипеть от одной этой мысли, но я стопорю сам себя. С этой мыслью я иду в свою комнату и падаю на постель, даже не раздевшись. Засыпаю мгновенно, словно провалившись в черную яму, в которой нет ни снов, ни мыслей, ни воспоминаний.
Дима
— Давыдов! Быстро! Ко мне! В кабинет! — Елена Захаровна рявкает мне таким командным тоном, что все, кто был рядом, втягивают голову в плечи и стараются испариться из зоны ее видимости в доли секунды. Потому что знают, что попасть под горячую руку Елены Захаровны — это намного хуже, чем попасть под едущий каток. Разница только в одном — после катка еще есть шанс выжить. Меня ее гнев всегда обходил стороной, потому что каким бы разгильдяем я не был, но работу свою знал хорошо. Но последний месяц я методично и изощренно испытывал терпение всего персонала клиники и ее лично. И видимо настал предел даже для такого железного терпения, как у Захаровны. Молча захожу в ее кабинет и закрываю за собой дверь. Захаровна стоит за своим столом и опирается о него руками. Смотрит на меня немигающим взглядом, поджав губы. На столе разбросаны листы бумаги, что нетипично для такой аккуратистки, как она.
— Ну ка быстро сел, — кивком указывает мне на стул, и я молча выполняю ее приказ. Понимаю, что разговор будет непростым и набираю полные легкие воздуха, внутренне готовясь услышать не самые лицеприятные вещи о себе. Не знаю почему, но именно сейчас невольно вспоминаю, как несколько месяцев назад также зашел в кабинет и застал на этом самом стуле Аню. Она тогда представляла из себя жалкое зрелище со сгорбленной спиной и взглядом побитой собаки. Невольно ухмыляюсь. Наверное, сейчас я выгляжу ненамного лучше, чем она в тот день. Но что неизменно, так это Елена Захаровна, которой приходится всегда быть по ту сторону стола и пытаться достучаться до таких непутевых как мы.
— Давыдов, что с тобой? Ты совсем берега попутал? Ходишь по больнице и кошмаришь весь персонал. Санитарок уже до слез довел, они видят тебя и уносят ноги, чтобы не дай Бог ты их не заметил.
— Да потому что курицы тупые, не могут…
— А ну рот закрыл. Я каждую санитарку, каждого врача лично проверяю, прежде чем к нам взять. Нет здесь тупых куриц, Димочка, — Елена Захаровна резко выдыхает, и наклонив голову, постукивает подушечками пальцев по столу.
— Ладно наши врачи, внутри мы конфликт замнем как ни будь. И то не факт, если кто в Защиту труда пойдет. А поводов уже предостаточно, Димочка. Каждый день жалобы выслушиваю и всеми правдами, и неправдами успокаиваю коллег. Но есть кое-что похуже. На тебя сегодня поступила жалоба. От мужа нашей роженицы, Васильевой Ирины.
— Это от того хлюпика, который все роды у меня под ногами мешался?
— В смысле мешался? У них были партнерские роды, он имел право быть рядом. И они это заранее с нами обговорили. А ты что сделал?
— И что я такого ужасного сделал?
— Ты выпихнул его из родильного зала, еще и нахамил напоследок.
— Да потому что достал. Каждую минуту лез под руку, советы мне давал. Мне?! Если у его жены слабая родовая деятельность, кто виноват? Я и так делал все что мог. И вообще, нечего мужику на родах быть. Ему это зачем? Сидел бы, как все нормальные мужики, в коридоре и ждал своего часа.
— А это Дима вообще не твое собачье дело. Это было их решение. А ты им испортил самое важное событие в жизни.
Елена Захаровна устало выдыхает и наконец то садится в свое кресло. Трет свои виски, и я вижу, что темные круги под глазами становятся отчетливее. Лоб разрезают морщинки, и теперь она мне кажется на лет десять старше. У нее и без меня проблем всегда хватает, а тут еще я со своим не самым покладистым характером. Раньше я всегда мужественно терпел, когда под рукой крутился какой-нибудь озабоченный папаша и раздавал мне советы. А в тот раз не сдержался. Нервы сдали и я, взяв его за лацканы одежды, выставил за пределы палаты. К счастью после этого ребенок родился быстро, и мне не пришлось долго слушать его ругань за дверью. Но, конечно, признать свою вину я не могу, хотя бы из природной вредности.
— Ой, да ладно. Еще нарожают.
— Хорошо. А вот что с его жалобой будем делать?
— Выкинь в мусорку.
— Да не получится, Димочка. Он жалобу не мне написал. Он в Министерство не поленился съездить. Вот, письмо официальное. Приедут с проверкой теперь.
Хмуро смотрю на письмо и до меня плавно доходит весь смысл и пипец происходящего.
— Ты понимаешь, что тебе как минимум могут выговор влепить за профнепригодность? А как максимум отобрать диплом, и ты вообще врачом не сможешь работать.