Кажется, он сам был в шоке от того, что его статус а-ля «я строг, но адекватен», который он поддерживал в течение своей вот уже десятилетней практики, пошатнулся. Так он и стоял, держа в правой руке рубашку, обнажив торс, где перекатывались мышцы, в подтверждение еще не испарившейся злости на меня и на ситуацию в целом, так как в его планах было лишь разбудить офигевшую студентку, заснувшую после прошедших пятнадцати минут с начала экзамена, выманив ее из страны грез ароматом кофе, а затем всеобще пристыдить. И у него получилось, первый пункт точно. Правда, пробудилось лишь тело, а вот мозг все еще оставался в глухой несознанке. А девушка я, сказать к слову, с богатой фантазией. Бывало пару раз, что я приходила на его пары в субботу, но это не спасало меня от того, что глаза слипались под бархатный баритон философа, и последнее, что обычно я наблюдала – это его фигура, вполне недурная, даже очень в моем вкусе, вот и сны мне снились соответствующие, включающие:
А) фигуру, которая, ммм…
Б) голос, который обволакивает
В) меня, которая ГГ.
А дальше все просто – меня будил тычок в бок от моей подружки Леси. Поэтому я ни разу не доходила до момента, где мои руки касаются манящее тело. Сейчас Леськи под боком не было, ее препод усадил за тысячу парт назад, далеко от меня и вообще ото всех, так как она признанный, известный по всему универу ботаник, как считали абсолютно все. Я единственная знала тайну покрытую мраком, под «мраком» подразумеваются тонны шпор, километры кабелей от коммутирующих устройств, гигабайты флэш-памяти.
Ага, все верно, моя подруга – это кладезь, которая в мозгу имеет три извилины: шмотки, парни и невероятное шпионское чутье. Вот оно и помогало ей сдавать все экзамены с первого раза и на отличные отметки. Хотя может это и не так называется, но я именовала ее ловкость, находчивость, выкручиваемость именно так, придумав ей никнейм, словно она агент 007, на англоязычный манер «Spy», звучащее по-русски Спай. Возможно, если бы и я была длинноногой загорелой девушкой с фигурой модели, с волосами шелковистыми цвета темный каштан, умела бы строить глазки, умильно улыбаться и хлопать длиннющими ресничками томно вздыхая, а также одеваться всегда изысканно – в меру транслируя свои прелести, да, возможно тогда у меня была бы некоторая вероятность, что… Да кого я обманываю? Я в принципе не способна шпору из кармана достать. Даже не то, чтобы достать, я не способна с листа, который мне в руки подсунут, что-либо списать. У меня дикий мандраж от этого начинается, в голове начинает пульсировать одна мысль «я сейчас спалюсь». Это и служит основным мотиватором того, что экзамены я учу, а на само «торжество» заваливаюсь одна из первых, стоять и трястись с остальными одногруппниками, выслушивая их переживания по поводу невыученного материала – это не мое. Не потому что мне не интересно, а мне на самом деле не интересно, главная причина в том, что я с ними не приятельствую. Могу перекинуться парой ничего не значащих фраз, и все.
Не смотря на все мое беспутство в области учебы, я абсолютно не такая, чтобы вешаться на парней или прилюдно выражать свои чувства, дальше бурной фантазии они не распространяются. Отчасти благодаря Леське, конечно, отчасти благодаря тому, что я умею держать себя в руках. А вообще, я человек стеснительный. Но, как выяснилось, этих факторов оказалось недостаточно, чтобы оградить меня от последующего после оголения торса Тошика (угу, я уже мысленно придумала ему милое обращение) моего прикасания к священному телу. И ладно бы я просто прикоснулась, нет ведь, дура озабоченная, я прильнула к нему, медленно провела тыльной стороной ладони по накачанному плечу и, надув губки бантиком, произнеся:
– Не ругайся, Тошик, – запечатлела на его губах поцелуй.
О боже! Мне сотню раз стыдно, тысячу раз обидно, миллион раз я готова закопать себя на кладбище вживую. И нет, я не сразу поняла, что делаю. В аудитории стояла гробовая тишина, философ был в шоке, но на мой поцелуй он ответил взаимностью, по крайней мере, в течение секунд десяти, видимо, пребывая в состоянии аффекта, не больше (как мне авторитетно доложила потом Леська), показавшихся мне вечностью. Анатолий Максимович все же опомнился, оттолкнул меня, лицо его при этом опять сменило выражение. Если при поцелуе оно было блаженным, я так предполагаю, ведь я-то в порыве экстаза глаза прикрыла, так что говорить со всей точностью не могу, но не мог же его взгляд и дальше метать молнии, то после обмена бактериями его последовавшее за блаженством недоумение, а за ним вернувшаяся ярость вернули меня на землю. В моих фантазиях и мысли не допускалось, чтобы он меня оттолкнул. Такое могло происходить лишь в реале. Одна мысль сменилась другой, теперь шок почувствовала я. Сначала меня заполнила обида. Причем сильно. Недолго думая, а если честно, не думая вообще (ну что поделать, не в приоритете у меня такие напряжные действия) я отвесила Тошику пощечину. Его брови метнулись вверх со скоростью света.
– Да что вы себе позволяете? – выкрикнул философ в полнейшем недоумении.
