— Признаться, не в курсе. Но в газетах написали, что все заболевшие, перепившие и пострадавшие в ходе гуляний будут лечиться за счет Императора. Вас разве подобное не шокирует? Такая речь и такой поступок!
— Хм… — Лопатин удивленно хмыкнул. — А ведь и верно.
— «Слона-то я и не приметил?» — Улыбнулся Николай Гаврилович.
— Именно! Неужели…?
— Все возможно. Не зря же он нас тут держит? Я не испытываю иллюзий в отношении революционной борьбы — попробуй мы сейчас заняться чем-то подобным… — Чернышевский угрюмо усмехнулся, — и Научно-исследовательский институт Медицины обогатится на еще несколько осужденных на опыты. Кстати, а помните, как он появился лично в парке?
— Как не помнить. Я просто поразился тому, как сотрудники Имперской охраны быстро и аккуратно заняли территории. Эти холодные, спокойные глаза. А в кармане у каждого был крепко сжат револьвер, который они готовы были пустить в ход без малейшего сожаления. До сих пор, мурашки по телу.
— И опять, дорогой Герман Александрович, вы смотрели не туда. Видимо, вы еще слишком молоды и горячи.
— В самом деле? — Заинтересовался Лопатин.
— Император пришел к простым подданным, ненадолго, но пришел. Но ладно это — как он себя повел! Помните, вон там за столиками вчера сидела шумная компания?
— Конечно. Мы с вами потом не выдержали и присоединились к ним.
— Верно. А за час до того, Александр туда подсаживался.
— Что?! — Лопатин выразил полное удивление.
— Именно! Подсел. Поговорил. Спросил о проблемах. О жизни. Выпил с ними стопочку за их здоровье, что примечательно. Съел порцию каши, той же самой, что готовили для всех. Да не чураясь и не кривя лицом. Посидел с четверть часа и пошел дальше. Вы можете себе представить его деда или отца за таким занятием?
— Поразительно! А я вчера еще удивился такому странному настрою этих рабочих. Как будто их кто «За царя и Отечество» нанимал агитировать. Они ведь с ткацкой фабрики были? — Чернышев утвердительно кивнул. — Такой настрой на позитивные изменения! Такая вера!
— Это эйфория… революционная эйфория… — сокрушенно покачал головой Чернышев. — Александр смог выпустить пар народа и снизить многократно накал социального напряжения. Пока только в Москве, но эти люди о нем дифирамбы будут петь по местам. И я осмелюсь предположить, не безрезультатно.
— Вы думаете, что это революция? — Удивленно посмотрел на Чернышева Лопатин.
— Не знаю. Ей-богу, не знаю. Все так необычно. Нет ни стрельбы, ни баррикад, ни народных масс одержимых страстью…
— Но…
— Да, Герман Александрович. Да! Если это революция, то нам нужно начинать действовать. И немедленно!
— Но как?
— Не знаю как вы, а я намерен сегодня же записаться на прием к Императору по личному вопросу. Я хочу спросить его прямо. Мне нужно понять что происходит.
— А вы думаете, вас к нему пропустят? С вашим-то прошлым. Он, конечно, ведет прием населения, в том числе и простого люда, но разве вы думаете, ходоков к нему не отсеивают еще на стадии регистрации?
— Так он же зачем-то меня сюда выписал? Да и не только меня.
— Может быть, для того, чтобы одним ударом всех накрыть?
— Вспомните, как он поступил с уголовниками в Санкт-Петербурге в 1867 году. Я убежден, что пожелай Император от нас избавиться, то уже давно нас выкосил какой-нибудь мор. Тут что-то другое… — подытожил свои размышления Чернышевский и снова устремил свой взгляд на листовку. — Совсем другое.
Древнеримский император Октавиан Август.
Поручик Яков Александрович Агренев ехал вот уже третьи сутки в новом пассажирском вагоне дальнего следования. Вместе с ним в Оренбург ехали другие поручики, сержанты и прапорщики, направленные после курсов переподготовки для прохождения службы в 1-ый кавалерийский корпус.
— Ваши благородия, — в пролет плацкарта заглянул проводник, — изволите чаю?
— Андрей Иванович, нам как обычно, с лимоном? — Обратился Яков к попутчику и, когда тот кивнул, повернулся к проводнику, сделавшему уже пометки в блокноте. — Любезный, отныне обращаться к нам следует «товарищи офицеры».
— Виноват! — гаркнув, вытянулся тот, и, получив разрешающий кивок, пошел дальше по вагону.
— М-да, были «ваши благородия», да сплыли, — задумчиво произнес поручик Хрущев. — Вы знаете, Яков Александрович, я никак не могу привыкнуть к этому новому обращению. Почему Его Императорское Величество так на нем заостряет внимание?
