Но всё это было отделено от Кости слоем серого тумана. Так они и шли по длинным ночным коридорам – он и безмолвные Наблюдательницы по бокам. Спустя какое-то время сознание маленькими, осторожными шажками начало к нему возвращаться. Пелена тумана слегка рассеялась – и на Костю хлынул поток плотной, вязкой безнадёжности. Безнадёжность давила на грудь, сжимала горло холодными, липкими пальцами, вытягивала из глаз жгучие слёзы. Ему пришлось собрать всю оставшуюся волю, чтобы не дать этим слезам ходу. Шаг за шагом, уставившись в светло-зелёный линолеум пола, он чувствовал, как всё глубже погружается в трясину тоски.
Случайно подняв голову, он увидел, что идут они уже по каким-то чужим, незнакомым коридорам. В этой части Корпуса ему бывать никогда не приходилось. Тут не было стендов, не было дверей и окон – только узкие, кривые коридоры, точно кишки огромного спящего зверя. Лишь плафоны на потолке казались привычными – пыльные, желтовато-бурые, засиженные отъевшимися, раздобревшими мухами.
Сколько же ещё идти? Ему казалось, что шагают они уже несколько часов, петляют в одинаковых коридорах как будто наугад, однако Наблюдательницы двигались быстро и уверенно. Время от времени Косте приходила мысль, что путь их так никогда и не кончится. И это было бы хорошо.
– Всё, пришли! – нарушила молчание Елена Александровна.
Они остановились возле массивной, обитой стальными полосами двери. Елена Александровна вынула из кармана халата огромную связку ключей и принялась ими греметь, отыскивая нужный. Косте почему-то вдруг вспомнился недавно прочитанный роман Вальтера Скотта – нетёсаные глыбы замковых стен, долгий спуск по винтовой лестнице в подземелье, в темницу, лязганье цепей, шмыгающие с отвратительным писком крысы, тусклые чадящие факелы…
Наконец Елена Александровна отыскала нужный ключ и принялась ковыряться им в замке. Дверь не поддавалась – то ли у Наблюдательницы не хватало сил, то ли проржавел сам замок. Видно, его открывали нечасто.
В конце концов она справилась. Дверь протяжно вздохнула, всхлипнула и медленно отворилась. Пахнуло сыростью.
– Иди туда, – негромко велела Елена Александровна и, помолчав, добавила: – Здесь будешь сидеть до утра. Не вздумай делать глупости – за каждым твоим движением наблюдают.
Костя неуверенно шагнул вперёд – и тут же дверь за его спиной захлопнулась. Щёлкнул замок – словно лязгающие зубы хищника, послышались удаляющиеся шаги Наблюдательниц – и Костя оказался один, в полной тьме.
Вскоре он понял, что здесь мороз точно как на Северном полюсе. Холод лился отовсюду, со всех сторон – острый, пронизывающий, впивался в кожу тысячами ледяных иголок. Пошарив вокруг себя руками, Костя наткнулся на гладкую металлическую стенку. Вроде бы никаких щелей в ней не было, и воздух стоял тут тяжёлый, спёртый, но всё же холод откуда-то брался. И никуда от него не спрятаться.
Костя вновь ощупал руками стены и поразился, до чего же крошечная камера ему досталась. Куда ни протянешь руку – всюду наткнёшься на стену. Здесь даже нельзя было лечь на пол. Либо стой, либо садись, подтянув коленки к подбородку. Костя сел – так всё же удобнее.
Но страшнее холода, страшнее тесноты были мысли. Все они насквозь пропитались серой тоской. Их было вроде бы и немного, мыслей, но одна тянула за собой другую, а та третью, и ещё, и ещё, и снова о том же.
Больше никогда ему не быть Помощником. Значит, и о Стажёрстве речи нет. С этими мечтами можно распрощаться навсегда. А ведь ещё бы немного… Эх, если бы не идиотская затея с куревом! Ну чего ему стоило не пойти на тренировку? Лучше бы Рыжова лишний раз погонял, как советовал Серпет. А ведь, наверное, Серпет советовал не просто так. Он ведь что-то знал. Или догадывался.
Но кто же всё-таки настучал? Хотя какая теперь разница? Тем более что ребят он больше не увидит. Какое бы ни избрали им наказание – всё равно разошлют по разным местам.
А ведь, наверное, все они сейчас сидят в таких вот ледяных мышеловках и с тоской ждут утра. А утром… Об этом не стоило и думать, но сколько Костя ни отгонял мысли, они всё равно вползали непрошеные, едким дымом заволакивали сознание, картины сменялись одна другой – и ничего с ними не поделать.
Он знал, как это бывает. После завтрака всю Группу торжественно выведут в зал. Стулья заранее сдвинут к стене, чтобы не мешались. Ребят выстроят в шеренгу у другой стены. Они встанут по стойке смирно, не шевелясь, неподвижностью скрывая страх и распалённое любопытство. Все – и Рыжов, и Царьков, и Галкин, и, конечно, Серёга Ломакин. Завтра тот наконец дождётся своего – на рукаве его куртки появится нашивка Временного Помощника. Именно его и выдвинут, больше некого. Не случайно он всё время чего-то ждал, таился. Может, он и будет завтра строить Группу – потный, суетливый от радости, гордый оказанным доверием, ошалевший от открывшихся перспектив.
