— А как ты меня собрался держать в доме? К кровати привяжешь?
— Аля, я не пущу тебя обратно в Краснодар! Точка! Твое место — возле меня. Если для того, чтобы ты с этим смирилась, мне придется держать тебя дома без контактов со внешним миром, я буду! Начнешь чудить, куда-то там сбегать, я тебе в зуб маячок вмонтирую, так что лучше не доводи!
Выглядит при этом так грозно, что просто дальше некуда, и тон у него вполне себе зловещий. По всем параметрам кровь в жилах должна стыть, но вот какое дело — у меня лично не стынет. Ну вот совсем не стынет, скажу больше, начинает кипеть.
Запру дома, заберу телефон… Нельзя со мной так! Просто нельзя, и всё тут! Я — человек, а не собачка, которую можно держать на привязи. И как может мужчина, который сохранил в прикроватной тумбочке даже мою расческу, реально сделать мне что-то плохое? Не может и не сделает, я ему не позволю.
— Михаил, — обращаюсь к нему с милой улыбочкой, — посмотри-ка сюда!
Просовываю мизинцы между безымянными и средними пальцами, а большие пальцы между указательными и средними. Получаются четыре фиги из двух рук. Демонстрирую это чудо ловкости своих пальчиков Потапову и говорю с чувством:
— Могу специально для тебя эти фиги еще маслом намазать, хочешь?
Он моргает, недоуменно хмурится.
— Что ты имеешь в виду?
— Фигу с маслом тебе, а не маячок мне в зуб! Вот что я имею в виду!
Потапов на некоторое время замирает
— Аля, ты забылась!
— Нет, дорогой, это ты забылся! У нас вообще-то двадцать первый век! Жен взаперти никто не держит!
— Будешь выпендриваться, получишь по заднице!
— Эта задница вообще-то беременна! Так что максимум, что ты можешь сделать, это ее погладить! Или вот еще вариант — можешь почесать спинку! И вообще… пойду-ка я ужин приготовлю, а ты тут посиди и поразмышляй о том, какую ахинею нес. Я тебе больше не восемнадцатилетняя девочка, которую можно запугать, я взрослая самостоятельная женщина! Со мной отныне либо по-хорошему, либо никак, запомни!
На этой славной ноте я поднимаюсь и ухожу, не забыв при этом как следует хлопнуть дверью. Думается мне, у моего гризли в последние дни от переизбытка чувств немного съехала крыша. Но он же серьезный, деловой человек, не глупый к тому же. Должен понять, что его замечательные предложения попросту неприемлемы.
«Неужели он действительно думает, что нашел разумный выход?» — всё вертится в голове один и тот же вопрос. Силой воли заставляю себя не думать о только что услышанном.
Достаю лук с картошкой. Режу овощи, потом начинаю укладывать их в противень слоями, посыпаю солью, специями, потом приходит черед курицы, соуса, сыра…
«Когда на душе грустно, всегда лучше чем-то занять руки», — любила говорить мама Марисоль. Это, пожалуй, единственный из ее советов, который мне по-настоящему пригодился.
Когда ставлю противень в духовку, дверь на кухню неожиданно открывается. На пороге появляется виновник моих грустных мыслей.
— Аль, ну не могу я тебя отпустить, понимаешь? Не могу!
— Так никто ж не просит отпускать! Только зачем при этом забирать телефон и приставлять ко мне надзирателя? Думаешь, это резко улучшит наши и без того непростые отношения?
Он проходит в комнату, садится рядом, добивается того, чтобы я повернулась к нему. Наладив зрительный контакт, говорит с чувством:
— Если ты сбежишь, я вот прям на этом же месте возьму и просто умру, понимаешь?
В этот момент мне вдруг становится кристально ясно, к чему был весь сегодняшний концерт. В груди у моего гризли ничего не зажило. Там по-прежнему вместо сердца груда осколков, всё в ранах и кровоточит. Виной тому я. Не простил он мне моего ухода, совсем не простил. И вот таким вот варварским методом он стремится обезопасить себя от новой боли, которую, он думает, я могу ему причинить. Вот поэтому и хочет контролировать меня по максимуму.
— Я и так в бесконечном напряжении, Аль… — говорит он с грустью.
Я пододвигаю стул, сажусь рядом, беру его руки в свои и прошу:
— Извини меня, пожалуйста, что я от тебя сбежала!
Он громко сглатывает.
— Ты про случай в Blue Royal?
— Я про оба случая, Миш! Про оба… Да, у меня были причины, чтобы это сделать. И я не прошу тебя их понять, я прошу лишь постараться меня простить, иначе мы не сможем нормально сосуществовать… А ведь нам нужно! И я больше не сбегу, обещаю. Если я захочу уйти, я сделаю это через парадную дверь, и ты меня выпустишь!
Он долго смотрит на меня, не мигая. Громко сглатывает, вздыхает, басит хрипло:
— Ты хочешь уйти?
— Я сказала — если! Если я захочу… У меня должно быть такое право!
— Аля, мне нужно время…
— Время на что?
— Чтобы снова начать тебе доверять!
Он протягивает ко мне руки, поднимает и перемещает к себе на колени. Потом прижимает к себе как ребенка, упирается губами мне в лоб и замирает. Мне его ласка до такой степени приятна, что хочется закатить глаза и начать мурчать.
Мы сидим, обнявшись, пока в духовке румянится ужин.
Сейчас я чувствую, что очень даже за то, чтобы к нему вернуться, только на своих условиях, к которым он, к сожалению, пока не готов. Но я никуда не спешу, мой топтыгин! Я дам тебе время, а ты дашь мне мою свободу.