Он шёл, не разбирая дороги, по обыкновенным запруженным толчеёй и автомобилями московским улицам, а под ногами шуршали опавшие листья. Но для Константина Сергеевича это были уже не просто листья – это была та самая охра, – насыщенная тёмно-оранжево-жёлтая краска, которую так мечтал увидеть его брат, которую он так ждал и любил в осеннюю пору. Где-то между домами, кто-то жёг старые листья – и дым, едкий, сизый и влажный поднимался вверх. Он ещё раз пригляделся и заметил, что дым поднимался вверх очень ровно, как будто кто-то специально лепил ровную струю дыма над «фыркающим» костром.
Странное чувство овладело Константином Сергеевичем, – ему казалось, что он совсем недавно вспоминал о том, что где-то, в какой-то легенде дым поднимался ровно вверх, и там, это имело какое-то важное значение. Но он не мог вспомнить той легенды, как ни силился… Всё его сознание было залито светом, ровным, блестящим на асфальте, солнечным светом. Этот свет, казалось, шёл не только сверху, но и откуда-то изнутри, словно он нёс с собой что-то очень светлое и яркое. И это светлое, что он нёс с собой, освещало его мир и согревало его.
6.
Через две недели, в конце сентября, управившись с похоронами и оформив бумаги на вывоз в Германию картин брата, Константин Сергеевич засобирался домой. Все необходимые вещи были уложены с вечера в гостинице, картины были заботливо упакованы в специальные деревянные и картонные коробки и ждали внизу.
Когда он вышел из гостиницы к такси и затянул потуже свой новый шарф, купленный в Москве, его снова поразило необычно яркое московское солнце, которое пробивалось сквозь тяжёлые, местами свинцовые тучи, которые предвещали первый снег. Белые лучи, словно острые световые иглы пронзали набрякшие синевой низкие тучи, резали насквозь первые замёрзшие льдинки под ногами и, отражаясь от зеркала льда возвращались вверх, ввысь, туда, где уже первые белые мелкие хлопья снега, подхваченные морозным ветром, носились мимо спешащих прохожих.
Зайдя в самолёт, он ещё раз попросил бортпроводника проверить, погрузили ли ценный груз в багажное отделение и лишь только тогда, когда бортпроводник вернулся с положительным ответом, положил сумку на верхнюю багажную полку, опустился в кресло и вытянул ноги.
Через пятнадцать минут самолёт, разогнавшись по взлётной полосе, легко и чисто вспорхнул, расправив мощные и сильные крылья, накренившись на будущий курс, слегка вздрогнул и продолжил уверенно набирать высоту. Константин Сергеевич сидел, с удивлением смотря в иллюминатор, и не узнавал, казалось бы, уже ставшей знакомой за несколько дней Москвы.
Теперь это был не печальный своим окончанием «остывающий костёр», который он видел при посадке две недели назад. Светлые, переливающиеся солнцем, облака, ползущие по земле, накрывали своими причудливыми формами огромный, занесённый первым снегом город, и казалось, что это какие-то гигантские весёлые звери разыгрались на припорошенной первым снегом детской площадке, – облака застыли в разных неестественных позах, словно играя, забавляясь, прыгая и веселясь.
Константин Сергеевич не сразу осознал, что такая выдумка про весёлых исполинских зверей никак не могла прийти ему в голову. Ему в какой-то момент показалось, что словно кто-то подбросил ему такой совершенно сказочный и неестественный сюжет.
А внизу, в транспортном отсеке самолета, в коробках, летели, аккуратно упакованные и перевязанные лентами, полотна Андрея Сергеевича Золотова.
Летели они на свою первую в жизни персональную выставку в Европу.
