– Знаешь, я вчера тоже о возрасте думал. Ну, допустим, семьдесят… А с другой стороны – что такое возраст? Это просто цифры. Да, есть усталость, есть одышка, есть болячки, но знаешь, – Константин Сергеевич вдруг привстал, – главное, что мы с тобой… что мы любим друг друга и… – глаза его стали влажными, – знаешь, Андрюша… знаешь… ты прости меня… Прости за то, что вовремя не приехал, что не приезжал, не звонил, не писал… что увлёкся своим, своей жизнью…. И совсем не думал о тебе, не вспоминал, как будто тебя и нет… Знаешь, я когда-то думал, что ты просто ленивый, неорганизованный человек, не можешь себя заставить заниматься серьезной какой-то деятельностью, ну, как я, например. Я так тогда думал – представляешь? А теперь, Андрей, я понимаю, как ошибался тогда… Ведь суть жизни вовсе не в серьёзности деятельности, не в занятиях, не в должностях и в наградах… Суть в другом… Знаешь, я только теперь почувствовал, как хорошо, когда ты рядом… Просто вот… ничего не надо, только чтобы ты был рядом. Я так устал, Андрей, я так устал от жизни…. Но рядом с тобой, я словно молодой опять. Значит, мы молоды с тобой, пока мы рядом… Понимаешь? Андрей, понимаешь?
Андрей Сергеевич уже не слышал его. Слёзы стояли в глазах у обоих. Сказанные слова, словно пронеслись ярким светом, белой вспышкой, словно невидимая стрела попала в самый центр цели, – той цели, куда вообще стремятся все слова на Земле.
Они сидели, оба утирая слёзы платками. Двое взрослых мужчин не могли сдержать своих чувств в этом тихом уголке больничной аллеи. Они только чуть всхлипывали и снова молчали.
Лишь Андрей Сергеевич через несколько минут нарушил молчание:
– Ты тоже меня прости, Костя. Прости. Я всю жизнь завидовал тебе. Так завидовал… до ноющей боли в груди. Так завидовал, что руки опускались. Ничего не мог делать. Выжег себя изнутри просто. А потом, позже, когда успокоился, начал жить нормально, по-человечески, уже поздно жить-то. Уже то одно, то другое… И жить-то уже поздно, прошло всё… Прости. Надо было жить и наслаждаться жизнью, писать, творить… а не завидовать. Понимаешь, всё, чему я завидовал – это вещи, понимаешь, – вещи! Поместья, заграница, машины, дачи, деньги, – понимаешь, всё это всего лишь вещи! А жизнь…. Жизнь, это не вещи, это – чувства. Их нельзя купить…. Молодость нельзя купить, воспоминания…. Отношения, любовь… всего этого нельзя купить ни за какие деньги….
Андрей Сергеевич ещё раз вздохнул и замолчал.
Они долго сидели молча.
Каждый думал о своём и не хотел никуда идти.
Так им было хорошо вдвоём. Впервые в жизни они так сильно не хотели расставаться, что сидели… просто молча сидели рядом.
Наверное, прошёл час, а может быть и два. Никто не чувствовал времени теперь, оно словно остановилось для них. Мимо них изредка проходили больные с посетителями, пробегали спешащие медсестры, работники в спецодежде… Промелькнул и исчез священник, куда-то вновь быстро спешивший…
Потом опять никого не было.
Константин и Андрей молчали…
Им, видимо, уже не нужно было ни о чём говорить. Все слова, которые так долго они берегли друг для друга, были уже сказаны. Теперь как будто начиналась новая пора в их отношениях, в их жизни. Пора, когда им нужно было быть рядом друг с другом, быть вместе.
Они не помнили, сколько времени они просидели молча… И не сказали друг другу ни слова…
Потом Андрей предложил пройтись, размяться немного. Константин Сергеевич взял его под локоть, помог подняться. Андрей, вцепившись в брата, медленно поднялся, – они пошли обратно к больничному корпусу по аллее, минуя лавочки, мимо которых они бродили три дня.
На первой лавочке сидела пара, муж с женой и детской коляской. На второй лавочке сидели трое мужчин, – видимо, коллеги по работе или друзья пришли навестить своего товарища, на третьей лавочке сидела сгорбленная старушечка и её взрослая дочь. Все эти сцены проносились, словно в немом кино, мимо Константина и Андрея: они лишь краем глаза смотрели в сторону и продолжали поддерживать друг друга. Со стороны казалось, что Андрей и Константин просто идут держа друг друга под локоть, однако только Константин знал, что именно он поддерживает больного брата, каждый шаг которому, видимо, давался с болью.
На четвертой лавочке, последней, перед входом в больничную палату сидел их общий, до сих пор «недостижимый» знакомый, – священник в длинной рясе и лёгкой куртке поверх неё. Он беседовал с весёлым старичком лет восьмидесяти на вид. Старичок что-то живо описывал, рассказывал, и священник, наклонив голову, внимательно слушал собеседника.
– Костя, подожди немного. Всё-таки я хочу с ним поговорить. Кто знает… Давай немного подождём. Давай… тут… постоим немного.
Они остановились в семи-восьми шагах от последней лавочки, встали друг напротив друга, словно бы разговаривая о чём-то друг с другом, не отвлекая никого своим видом. Константин немного заволновался, но Андрей успокоил его:
