– Что может дать серьёзное искусство сегодня? – грохотал он в пустой курилке перед режиссёром. – Что сегодня, в эпоху гаджетов, интернета и виртуальной любви может дать Толстой там, Чехов, этот…, Достоевский? Вся эта литература безнадёжно устарела, а на смену ей движется что-то новое, что-то увлекательное и продвинутое, что-то чувственное и сильное… Вот когда оно придёт? – напрягаясь первыми морщинами, выдавливал он. Ему не дали закончить эту импровизированную лекцию о новой культуре, и с гневом прогнали с репетиции. С тех пор Паша с серьёзными режиссерами дружбу не водил. Он всегда предпочитал лёгкое искусство серьёзному – его кумиром всегда был чёрно-белый озорной Чарли Чаплин.
Других артистов он не почти не знал, и отговаривался тем, что не любил никого, кроме своего кумира.
Так и продолжались бы его молодые годы в атмосфере юмора и эпатажного смеха, если бы однажды на его пути не встретился умный, серьезный, бывший кавээнщик, а ныне директор крупного пиар-агентства Сергей Вадимович Столяров.
Вадимыч коротко и сразу обрисовал пару возможных вариантов Пашиного сорокалетия:
– Или ты сопьёшься, или тебя через десять лет забудут и променяют на десяток таких же, как и ты, молодых, ярких и талантливых ребят. Нужно что-то думать, и вкладываться в серьёзный бизнес, пока у тебя есть деньги, силы и знакомства. Есть одна новая тема в пиаре, еще практически не раскрученная, – это «межкультурные связи». Паша понимающе кивал головой, – ко всему, что было связано с культурой Пашу тянуло и влекло.
Он согласился.
Его задачей стало обслуживание важных общественных и местами даже политических мероприятий: сбор и управление несколькими общественными движениями, которые он быстро собрал под свои «околокультурные флаги». Задача движений, собственно состояла в том, чтобы «двигаться»: собираться и идти, выкрикивая лозунги, или же ходить туда-сюда перед зданием местной администрации, показывать журналистам плакаты и, напрягаясь лицом, гневно, но артистически, чего-то требовать. Требовали всего и побольше: рост стипендий, зарплат, увольнения администрации, наказания депутатов, в другой раз – наказания других депутатов и увольнения очередной администрации. Времена менялись, лозунги в принципе оставались теми же: долой, руки прочь, не допустим, единая и неделимая, нельзя, не давать, не пускать, посадить!
Паша как-то шутил в мастерской, когда получал готовые транспаранты к митингу: мол, нужно просто оставить место пустое, чтобы дописывать, чего «долой», кого «посадить». Митинги проходили успешно, заказчики были довольны, журналисты сновали где-то рядом, чтобы запечатлеть требования трудящихся и общественности, а после митинга, в автобусе или в машине, Паша устало выдавал конверты руководителям движений, тем, кто собственно приводил эту общественность на «сходки». Самый большой и толстый конверт он, конечно, оставлял себе.
Эти общественные мероприятия Паше не сильно нравились, он ждал, когда Вадимыч подпустит его к настоящим «культурным связям», – здесь, в этих митинговых кричалках «культурой» вообще не пахло. Но к этому времени Вадимыч уже стал помощником депутата в Госдуме, уехал в Москву и лишь присылал к Паше посыльных с очередными заданиями и конвертами.
Денежные поступления от корпоративов, свадеб и клубов стали сокращаться, и Паше пришлось взяться за политбизнес серьёзно.
Так серьёзно, что он начал приобщать к новому делу своего старого друга, – Сашу Петухова, дела у которого обстояли совсем плохо.
4.
Саша Петухов, в отличие от Павла, не был таким обаятельным и за словом в карман лазил долго. На уроках он отвечал по требованию учителя, был послушным и молчаливым парнем, редко перебивал взрослых, хотя вместе со всеми любил посмеяться над пашиными шуточками, но всё-таки получил на выпускном аттестат с отличными оценками. А ещё Саша рисовал…
Правда, учёба в художественной школе не дала ему ровным счётом ничего: проучившись три года и нарисовав десяток пейзажей и натюрмортов в один прекрасный день начавшейся взрослой жизни (в классе десятом) он имел неосторожность пригласить к себе домой незнакомую ему очень красивую девушку.
– А это что за мазня? – сходу спросила девушка, глядя на его картины, заботливо вставленные в дорогие рамы.
– Это не мазня. Это… художник такой, – не хватило сил у Саши признаться. Вечером все картины были выброшены на свалку, к великому огорчению матери, которая очень хотела, чтобы именно Саша унаследовал талант своего деда-скульптора. Но он был непреклонен, – вместо мольберта купил бас-гитару, часами сидел, бубнил что-то себе под нос, наигрывая аккорды и пассажи, пропадал в домах культуры на репетициях какого-то ансамбля и больше красок и кистей в руки не брал. Хотя, в отличие от Павла, мог отличить работы художника Репина (как же, как же, такая фамилия!) от кисти Юона. Да и вообще он неплохо разбирался в живописи, – было у него чутьё и вкус, которому, видимо, нужно было созреть до определённых лет.
