– Вот тебе и «всего»… Раньше-то три стада на село было. С разных концов собирали. По улицам шли, так конца-края не было видать, пыль столбом стояла. И коровы, и овцы, и козы. А сейчас все ленивые стали, никто не хочет за скотиной ходить. В магазин и за молоком, и за сметаной, и за яйцами.
– Так, может, оно и к лучшему, – пожала плечами Людмила. – Значит, деньги у людей есть, да и в магазине всё купить можно. Раньше-то, отчего все скотину держали? Потому что в магазинах ничего не было. Вот, считай, натуральным хозяйством и кормились, а оно ведь дело-то хлопотное. Тяжело это – корову держать. Сено поставить надо, каждый день кормить, доить… И не оставишь ведь её даже на день, как привязанный. Заболеть, и то нельзя. Ты же, Геннадий, сам сейчас уже ничего не держишь, кроме пчел своих. Даже курей у тебя нету.
– Может, ты и права, – согласился хозяин. – Хотя разве сравнишь магазинное со своим-то? Качество-то и вкус совсем другие.
– Это да, что правда, то правда. Я вот фабричную сметану да масло сливочное вообще есть не могу, – кивнула Людмила, – совсем невкусными кажутся.
– А что до меня, – продолжал дядька, – так мне одному разве много надо? Да и пенсии, слава богу, хватает. Ты вот иной раз чего подкинешь. А пчелы это так, для души больше, да за ними и ухода не так много, они сами кормятся.
– А сколько у тебя, дядь Ген? – спросил Артем.
– Четыре улья вон за домом стоят. Скоро уже в подпол надо будет убирать их, пока морозов больших нету.
Людмила ушла, когда уже совсем стемнело. Дядька с племянником перебрались в комнату.
– Ну что, Артем батькович? Тебе, наверное, телевизор посмотреть охота? Если надо, так ты не стесняйся, включай. Я-то сам его редко когда смотрю. По праздникам великим.
– Да нет, не хочу я его тоже. В городе надоел. Всё равно ничего путного не показывают, криминал сплошной да сплетни: кто, где, с кем и сколько раз, – он вдруг осекся на этих словах и как-то снова погрустнел.
Немного помолчав, спросил дядьку:
–Дядь Ген, вот ты днем говорил, сам, дескать, виноват. Не разобрался в человеке, а потом его и винишь. Забудь, прости, да ещё и пожалей. Так по этой логике надо всех мошенников, что у людей деньги обманом выманивают, тоже прощать, да жалеть? Сам виноват, потому что не разобрался, что он жулик? Это что же тогда получится?
Дядя Гена сел на диван рядом с Артемом:
– А что получится?
– Ну, так, значит, выпускай их из тюрем на волю?
– Ну почему же? Не надо никого выпускать. Ты просто не путай общественное прощение и своё личное. Мы же все люди, живем в обществе, следовательно, должны соблюдать установленные законы и правила общежития. А одно из таких правил гласит – не воруй, причем, не важно как – мошенничество это или разбой. Всегда это было, испокон веку, иначе общество не сможет нормально жить и развиваться. Поэтому тех, кто ворует, и наказывают за это. Но ты-то сам его при этом и простить можешь, и даже пожалеть. Душу его бестолковую и заблудшую пожалеть, потому как тяжко ему придется. Ты только подумай, что же это за жизнь такая у человека, что ему постоянно в страхе пребывать приходится: «Как бы ни поймали, как бы в тюрьму ни посадили»? Или думаешь, эти люди спят спокойно? Сомневаюсь… Ходи, да озирайся.
Артем усмехнулся:
– Ну не знаю… И воруют, и живут в своё удовольствие, и спят, я думаю, вполне благополучно. Причем воруют-то миллионами да миллиардами.
– Так это только внешнее, напускное благополучие. А там, в глубине-то – страх сидит. Они бодрят себя, убедить пытаются, что крутые, что всё им нипочем, что плевали они на всех, а покоя-то в душе всё равно нет.
– Ну ладно, бог с ними, с мошенниками этими, но всё равно не могу я никак принять, что и жену свою пожалеть должен. Отпустить на все четыре стороны – ладно, тут по-другому и не получится, но с чего мне её жалеть? Думаешь, её совесть мучает? Да она, поди, рада радешенька, что меня удалось из дома выжить. И спит спокойно, да ещё и не одна, наверное, – Артем зло ухмыльнулся.
Дядя Гена вздохнул:
– Не понял ты меня, племяш… Давай по-другому объяснить попробую. Вот скажи, доводилось тебе такое видеть, что ребятенок маленький шагает, ходить только учится и – раз! в стул врезался, упал, заплакал?
– Конечно, видел, – племянник снова удивленно посмотрел на дядьку: «К чему он опять клонит?». – Полинка сколько раз стулья сшибала.
– Ну вот… Упал, значит, плачет, а тут бабуля сердобольная подскакивает, подняла дитятку и давай стул этот лупить да приговаривать: «Ах, какой стул нехороший, ах, встал он тут у нас на дороженьке, ах, вот мы ему, вот мы ему!». Видел такое?
– Ну да, и такое доводилось.
– Так скажи мне, кто виноват, что ребенок в стул врезался? Неужели этот стул? Он, вообще-то на месте стоит, никого не трогает, а ребенок шпарит напропалую и – тресь в него с разбегу!
Артем засмеялся:
– Естественно, ребенок.
